- Ой, вкусно-то как. И вы угощайтесь, баба Агриппина.
- Не положено мне! –отвечала уборщица, но елозить по паркету шваброй перестала, покосилась на раскрытую коробку.
- Да не бойтесь, мы никому не скажем! Может человек передохнуть от трудов праведных? Вот, присядьте … Девочки, да что же вы застыли? Помогите! – обратилась уже к подружкам, делая знаки глазами.
Любочка поняла, засуетилась, втащила ведро в кабинет, притворила дверь, отсекая происходящее в машбюро от любопытствующих, вытянула швабру из рук Агриппины Романовны, скомандовала не хуже генерала:
- Ася, иди уже платье примерь! Если вот у этого шкафа дверцу распахнуть, то ничего не видно, мы проверяли. Я на всякий случай замок закрою, чтоб не вошел кто. А вы, баба Агриппина, присядьте. В вашем возрасте тяжко, наверное, два этажа в одиночку убрать…
- Ой, и не говорите, девоньки, старость не радость. Раньше-то, бывало, по лестницам как на крыльях летала. Не то, что ныне: руки вон как скрючило, спина больная, глаза видят плохо. А куда деваться-то, работать надо.
Под бормотание уборщицы Астеника втиснулась между стеной и шкафом, растворила дверцу, как велели девочки. Из шкафа, будто того и ждали, посыпались черновики. Ася потянулась было собрать их, но девочки остановили:
- Оставь, мы потом приберем! Лучше платье надень!
За дверцей и впрямь создалось небольшое пространство, отгороженное от досужих взглядов. Астеника торопливо стащила через голову свое старенькое темно-синее платье, волнуясь набросила дареное – а ну как не подойдет? Опасения оказались напрасны. Тонкая ткань нежно объяла стан, мягко заструилась по бедрам. Рукава-фонарики открыли точеные руки, нашедшийся в кармане поясок подчеркнул тоненькую талию. Девушка покружилась на месте, чувствуя, как потоки воздуха щекочут кожу. Пожалела, что в машбюро нет зеркала. Но стоило лишь выйти из импровизированной примерочной, как восхищенные взгляды девочек все сказали не хуже зеркала, а Агриппина Романовна широко перекрестилась.
- Батюшки! Будто Маргарита Николаевна воскресла…
- Просто красотка!
- Как же тебе к лицу! Покружись, покружись еще!
- Расскажите, баба Агриппина, неужели генерал Громов был женат? – подсела Астеника к уборщице.
Конфету брать не стала, зная, что у машинисток они наперечет. Решительно невозможно было представить Якова Викторовича бесшабашным, улыбчивым, влюбленным. Хотя, верно, и он тоже был молодым и красивым – ведь молодость хороша сама по себе.
Агриппина Романовна эхом повторила Асины мысли:
- А что, коли генерал, так и не мужик? Чай, он не всегда генеральствовал. Он Маргариту Николаевну еще в юности заприметил, когда та в конкурсе самодеятельности пела, очень уж ему ее голос понравился. Начал ухаживать, свадьбу сыграли, жили душа в душу. А как война началася, Якова Викторовича на повышение назначили, на пост на ответственный. Он и давай арийцев-то давить. Шибко хорошо у него выходило. Те шпионов подсылали, целую охоту на него объявили – то подкупить пытались, то запугать. Раз кресло Якову Викторовичу выдали – ну, всем начальникам положено такое - кожаное, с подлокотниками. А в том кресле был кусочек иридия запрятан, крохотный. Хорошо, у Якова Викторовича спина больная, он удобства новомодные не жаловал. Все по-простому, по привычному. Взять-то взял, потому как положено, да и в угол задвинул, и сидел по-прежнему на стульчике своем. Тем и спасся. Ну, когда уж так пронять не удалось, арийцы Маргариту Николаевну выкрали. В плену держали. Требования разные ставили. Яков Викторович весь темный ходил – коли он ихние требования выполнит, людей под монастырь подведет, а коли не выполнит – жены лишится. Они ему кольцо ее прислали с пальцем вместе. Вот он и метался. Ходил мрачнее тучи. Спать позабыл, есть позабыл, знай только дымил своим Беломором. Рапорт на отставку подал, да в Оборонном Комитете не подписали. Сказали: работайте, не выдумывайте. А потом пришла информация, что Маргарита Николаевна у арийцев в камере повесилась. Яков Викторович тогда за ночь поседел – был волосом черен, а стал седой, как лунь. Первый раз такое видала.