Главный экономист Лариса Крохмаль тоже была с "изъяном", только иного рода. Дама предпенсионного возраста, толковая и знающая, она попала под сокращение на крупном предприятии, где проработала всю жизнь, и оттого была зла на весь свет. Лишь для Чермных она делала исключение, понимая, что без него могла угодить в операторы котельной. И Лоскутову Чермных назначил директором не без расчёта на её благодарную преданность: где ещё предприятие с полусотней работниц могла возглавить молодая женщина без высшего образования и даже без профильного среднего?
Зато к людям с безупречными анкетными данными Чермных относился холодно, недоверчиво, придирчиво. Когда после десяти лет работы инженером-энергетиком на Севере в его приёмную зашел Константин Шарков, Чермных посмотрел на него с откровенной тоской и сквозь зубы сказал, что ему не нужны энергетики. Он же собирается сворачивать докучный и неприбыльный энергоремонт, задыхаясь от систематических неплатежей нищих заказчиков! Вот если бы Шарков владел разговорным английским или немецким и был знаком с новейшим западным оборудованием... Тот поспешно признался, что нужной квалификацией не обладает, и был направлен в шоферы к Лоскутовой, которой как раз требовался водитель на собственной машине.
Всё, что окружало Чермных, носило отпечаток его дальновидного расчёта и призвано было в любой ситуации обеспечить ему дальнейшее процветание бизнеса, комфорт и безопасность. И всё же сейчас Чермных вдруг очень остро почувствовал, что ему не хватает искреннего, понимающего участия. Среди множества людей, что так заботливо были подобраны им и ежедневно крутились вокруг него, не было ни одного по-настоящему близкого ему человека. Таким он не считал даже собственного родного брата Александра - своего формального заместителя в холдинге "Кредо" и заодно директора торгового центра "Магнолия". Рыхлый, недалекий, склонный выпить, Александр был мало похож на него. Волей-неволей приходилось как-то самому, в одиночку руководить бизнесом. Тем более без чьей-либо помощи надо было справляться с тем несчастьем, что свалилось на него.
Чермных заранее решил, что бить Михалина, любовника Мирры, не будет. Прежде всего потому, что незачем пачкать руки о противного, гнусного слизня, живущего за счет баб. И что только они в нём находят? Впрочем, дело и не в Михалине. Если бы он сам, Чермных, на корпоративной вечеринке не познакомил Мирру с этим типом, она, скорее всего, нашла бы другого. Дело, очевидно, было в том, что Мирра отчего-то стала скучать, жалеть свои последние неплохие женские годы, захотела перемен, игры в любовь. А Михалин просто подвернулся очень кстати, к тому же с интересной репутацией соблазнителя, любовника Мирриной подруги Лилии Лоскутовой, да ещё бойкий, развязный, немного смазливый, с манерами профессионального жиголо. И ещё, может быть, Мирра хотела отомстить мужу: за всегдашнюю занятость, невнимание к ней, болезнь Анжелы, в которой, по бабьей нелепой логике, виновен он. Все очень просто...
Вот и дом покойной матери. Чермных мгновенно поднялся на второй этаж и открыл двери её квартиры - наружную стальную и внутреннюю деревянную, - мимолётно отметив, что каждая была закрыта наспех лишь на один оборот ключа. К счастью, ни одна не имела внутреннего засова: так было устроено еще при матери, чтобы в квартиру можно было войти в случае её беспомощного состояния.
- И все ты передёргиваешь, Евгений! Всё было не так! Тот день ты мне обещал твердо! Я не хочу знать, как и с кем ты его провёл, но мог бы не обманывать меня! - прямо с порога услышал он раздражённый голос Мирры.
"А голубки-то ссорятся!" - с полуулыбкой-полугримасой страдания подумал Чермных. - "Ну и хорошо: может, обойдётся без постельной сцены..."
Ступая грузно, торопливо, Чермных прошёл через коридор и толкнул дверь спальни. Дорогое изделие фирмы "Евродвери" не поддалось, только глухо затрещало. "Закрылись на задвижку!" - сообразил он, мгновенно свирепея. Он отступил на шаг и изо всех сил ударил в дверь каблуком. Та распахнулась, и он едва удержался на ногах, ухватившись за косяк. Прямо перед ним на двуспальной кровати сидели полуодетые Мирра и Михалин, с застывшим выражением внезапного ужаса на лицах. Чермных почувствовал, что ему совершенно необходимо отдаться сладострастному приступу гнева. Иначе сейчас в нём что-то лопнет, взорвется - то ли бешено, звонко заколотившееся сердце, то ли набухший горячей кровью мозг. Он подскочил к Михалину и кулаком ударил его по лицу наотмашь, изо всех сил. Тот безмолвно повалился на кровать, выставив острый кадык и поросшую белёсым пушком впалую грудь, едва прикрытую расстёгнутой рубахой. Чермных на миг склонился над поверженным врагом, всё еще сжимая кулаки и тяжело дыша, с отвращением рассматривая его жилистые бедра, высоко открытые короткими облегающими трусами, наблюдая, как на бледном запрокинутом лице гаснет, становится невидящим взгляд водянистых глаз. Затем коротко вздохнул, повернулся к Мирре и с ненавистью выдавил из себя единственное слово: