Когда начинались ласки, Анжела скоро впадала в исступление: с запрокинутым покрасневшим лицом она судорожно подрагивала разведенными ногами, и мышцы её живота при этом сокращались так, как если бы под её кожей перекатывалась маленькие волны. С легким головокружением от острого приступа сладострастия, нераздельно слитого с отвращением, Котарь старался продлить любовные утехи как можно дольше, но всё же каждый раз ему казалось, что Анжела оставалась недовольна их скоротечностью. Минут пять после того, как он затихал, она лежала неподвижно, молча, точно не желая возвращения к обыденному...
Мало-помалу эта связь стала для обоих привычной частью их существования. О ней скоро узнали не только не только в семье Анжелы, но и в окружении Котаря на работе. Однако в разговорах этой темы никто при нём не касался. Жизнь Котаря была теперь наполнена, как никогда прежде, и для него очень быстро пролетели лето и осень. Скоро он заметил, что Анжела стала более задумчивой и спокойной, чем прежде. Порой на ее лице появлялось выражение тихой радости, и тогда она казалась совсем женщиной. А он и стыдился своей сомнительной роли любовника неблагополучной дочери своего хозяина, и отчасти гордился своим особым положением в компании "Кредо", и по-настоящему вожделел Анжелу, поскольку не было рядом с ним иной доступной женской плоти.
Неожиданно для себя самого Котарь начал привязываться к Анжеле. К своему удивлению он обнаружил у неё отчасти свойственную ему самому склонность к сумрачным размышлениям о начале, конце и смысле бытия. Этой стороной Анжела открылась ему благодаря памятному для обоих разговору во время пешей прогулки в прохладный, ветреный июньский вечер.
- Что же по-настоящему тебя волнует? - почти с досадой спросил Котарь после безуспешных попыток найти общую тему для разговора.
- Многое, например философия, - уклончиво ответила Анжела, старательно обходя лужи от прошедшего недавно дождя.
- Филосо-о-фия? - недоверчиво протянул Котарь. - Ты что, читаешь Канта и этого... Шопенгауэра?
- Нет, просто я думаю о жизни. Почему она устроена так, что почти вся - от рождения до смерти - протекает в непрерывном томлении, в ожидании чего-то лучшего, что не приходит никогда или приходит совсем иным, чем представляешь.
- Вот как? Ты уже знаешь, что бывает в конце жизни?
- Да, представь себе: знаю! Я хожу иногда к своему деду, который давно на пенсии, и вижу, что происходит с ним. Сейчас он весь как бы погружен в себя. Он точно заворожён близкой смертью, как кролик удавом: не может заняться чем-то всерьёз, чем-то интересоваться, о чём-то думать, кроме как о своем скором конце. А я помню его совсем другим - бодрым, деятельным, злым на язык.
- Но ведь он же этого тебе не говорит, ты все фантазируешь!
- Зато я вижу, что он стал равнодушен к родным, что на меня часто смотрит с досадой, холодным недоумением, будто спрашивая: ну зачем я пришла и беспокою его? А ведь прежде он так любил меня! Теперь ему, кажется, вообще ни до чего на свете уже нет дела! Вокруг него нет спасительной суеты, в которую погружен нормальный человек. Дед остался наедине со своей проблемой: с тем, что ему нужно умереть. Я смотрю на него и думаю: кто-то ждёт новой должности, кто-то - получения денег, а мой дед ждёт смерти. И всю-то жизнь мы чего-то ждём! И при этом так, в сущности, одиноки!
- Ну а ты чего ждёшь?
- Я жду, когда меня осенит понимание: зачем я живу?
- А как же твои попытки...
- Я только подходила к краю, чтобы в последний миг мне что-то открылось!
Котарю пришла в голову жуткая мысль: да она же, пожалуй, ещё попробует травиться! И ему очень захотелось удержать это странное существо, влекомое к смерти, как мотылёк к огню.
- А теперь скажи ты: что тебе открылось, когда ты... - со странной полуулыбкой-полугримасой страдания, глядя ему прямо в глаза, начала Анжела и вдруг осеклась.
- Когда я - что?
- Когда ты совершал преступление! - с отчаянной решимостью закончила Анжела.
- Кто тебе это сказал?
- Да все кругом об этом говорят!
- И ты веришь, что я причастен к убийству Лоскутовой? Ты думаешь, я оказался бы у тебя в доме, будь это правдой?