Тамара проснулась от того, что кто-то больно ударил ее в плечо. Открыв глаза, молодая женщина увидела что-то черное, испачканное грязью, она в страхе отпрянула назад и поняла, что это нога папуаса. Папуас бросил ей разрубленный пополам плод и вышел из шалаша. Тамара осторожно попробовала нежную сладковато-терпкую мякоть неизвестного ей фрукта.
«А может быть, они не каннибалы? — осмелев, подумала она. — Надо попытаться с ними поговорить».
Тамара выползла из шалаша, с неимоверным трудом поднялась на ноги и, шатаясь, пошла в сторону сидящих кругом папуасов. Подойдя к ним, она опустилась рядом на землю и заговорила с ними по-английски. Они что-то буркнули ей в ответ, а один из них больно схватил ее за руку и поволок назад в шалаш.
— Что, что вы хотите?! — кричала Тамара на всех языках, какие знала.
Папуас грубо бросил ее на циновку.
С изодранными о землю ногами и сильно пораненным локтем молодая женщина лежала, будучи не в силах пошевелить даже пальцем. К вечеру она почувствовала странную прохладу и теряющим сознание мозгом поняла, что это лихорадка.
«Что ж! Умереть от лихорадки или малярии гораздо лучше, чем от ножа людоеда».
«Ужасная лихорадка» приблизилась к ней, обхватила своими ледяными руками озноба и прижалась своим раскаленным телом температуры 40 градусов.
Тамара потеряла ощущение реальности…
Сознание вернулось неожиданно: какие-то неприятные вскрики, стоны вывели молодую женщину из небытия. Она с наслаждением потянулась и почувствовала, что безумно голодна. Тамара оперлась на руки и встала, с удивлением разглядывая свои ногти. Они заметно отросли с тех пор, как она видела их в последний раз.
«Значит, я болела… и не умерла, — огорченно подумала она. — И если папуасы меня не съедят… я всю жизнь должна буду провести здесь…»
Вскрики и стоны отвлекли Тамару от размышлений, и она посмотрела по сторонам. Недалеко от нее две папуаски слепились в каких-то странных объятиях: они то ли терзали, то ли ласкали друг друга; чуть подальше четыре папуаски выделывали вообще что-то непонятное.
Тамара напрягла зрение.
— Ничего себе! — воскликнула она. — Да я на острове Лесбос! Господи, только этого мне не хватало…
Остановившимися от страха глазами Тамара увидела, что к ней направляется раскрашенная в цветочек папуаска. Она что-то крикнула своим соплеменникам и, обхватив Тамару руками за бедра, хотела повалить на землю. Ошалело глядя на грузную, уродливую папуаску с длинной обвислой грудью и почти беззубым ртом, молодая женщина инстинктивно толкнула ее ногой в живот. Та отскочила, издав дикий вопль. Папуаски, оставив свои любовные утехи, окружили Тамару и вопящую соплеменницу. Они о чем-то недолго спорили, а потом разом утихли. Две туземки схватили Тамару за руки, а раскрашенная в цветочек опять начала свои домогательства. Чувство такой мерзости охватило молодую женщину, что она, неожиданно резко дернувшись, взбрыкнула ногами и брызнула фонтаном рвоты на одну из державших ее за руку папуасок. Тело Тамары скрючивалось, тряслось, выворачивалось, волны тошноты набегали с неослабеваемой силой. Туземки, разочаровавшись, бросили ее и вернулись к своим любовным утехам.
Тамара кое-как доползла до большого чана в надежде найти в нем воду, но вместо воды увидела жуткого серо-черного жука. Стоя на четвереньках, она огляделась по сторонам, и ее замутненный взгляд различил небольшой ручеек. Все так же, на четвереньках, она добралась до ручейка и опустила лицо в его прохладную ласковую воду. Кое-как умывшись, Тамара вернулась на циновку под навесом. Чтобы избежать новых домогательств, молодая женщина легла и, притворившись спящей, сквозь щелки полуприкрытых век рассмотрела все поселение.
«Действительно, прямо остров Лесбос, — решила она. — Ни одного мужика, только бабы. Так, значит, папуасы меня им как бы в подарок преподнесли, для развлечения…»
К Тамаре приблизилась девочка и поставила перед ней сухую половинку оболочки какого-то плода, наполненную чем-то не очень приятно пахнущим. Задерживая дыхание, она съела эту гадость, обильно запив ее водой. К вечеру молодой женщине стало опять плохо: поднялась температура, режущая боль в животе исторгала из ее перекошенного рта глухие стоны. Папуаски напоили ее горьким снадобьем, но боль в животе от этого ничуть не уменьшилась. Тамара корежилась на колючей циновке в шелковых лоскутках некогда шикарного пеньюара. Она то впадала в краткое спасительное забытье, то, вернувшись в ужасную реальность, молила у жестокосердного Бога смерти, но даже в такой малости он отказывал ей.