После той поездки в Африку Бабушка Фэйт решила больше не работать с религиозными организациями и перешла в светскую группу медицинской помощи, заявив, что давно об этом мечтала.
— С этими ребятами я смогу, по крайней мере, заниматься самыми неотложными делами, — удовлетворенно констатировала она. — Без постоянного вмешательства ограниченных идиотов, настолько поглощенных звуками собственных проповедей, что давно перестали понимать, о чем говорил Христос. Они полагают, что Слово Божье распространяют, просто твердя о нем на всех перекрестках. По моему же мнению, это означает жизнь и действие в соответствии с ним.
Наверное, именно разговор с Биби Фэйт и побудил меня все же задать маме те вопросы, которые в конечном итоге привели к дверям Садига.
В этот раз я ответила на его звонок. И с облегчением услышала, что он уезжает. Сделала вид, что записала номер его пакистанского телефона, по которому могу звонить в случае необходимости. Если когда-нибудь понадобится. Мне было тошно, и, думаю, он это понял. Понял, что я не хочу иметь с ним ничего общего. У меня есть отец. И хотя я не могла игнорировать то, что уже знаю, я не собиралась позволить этому новому знанию повлиять на мою жизнь.
Впрочем, моя жизнь изменилась. Но ему я об этом не сказала. Я отказалась от изучения суахили и записалась в классы арабского и урду. Сначала хотела только попробовать — но влюбилась в буквы, единый алфавит для двух языков. Изящные изгибы, переплетения, точки и росчерки. Необычные звуки.
На кафедре арабского языка работали разные профессора, с каждым из которых я имела возможность познакомиться в течение следующих лет. Самое первое занятие проводил англичанин, профессор Кроули, надменный здоровяк, — жутковатый тяжелый подбородок, мешки под глазами, и венчает все это прическа в стиле «стрижка-вспышка» — старомодный настолько, что никогда не называл студентов по имени. В первом семестре я как-то зашла к нему в кабинет. Ответив на мои вопросы по курсу, он задумчиво опустил подбородок на ладони и лениво протянул с характерным британским акцентом:
— Вы из новообращенных?
— Простите?
— Я спросил, мисс Марч, вы из новообращенных в ислам?
— Нет, я христианка.
— Понятно. — Он скривился, словно жевал лимон. — Ваш парень — араб?
— Э-э… нет.
— Это хорошо. Они же обаятельные, эти бестии. Но варвары в отношении к женщинам. Могу я в таком случае поинтересоваться, почему вы выбрали арабский?
— Я… люблю изучать языки.
— Поразительно. — Голос сочился сарказмом, усиленным британским акцентом. — Но почему именно арабский?
— Просто так.
— Хмм… — Глаза под кустистыми бровями игриво прищурились. — Любите Яна Флеминга, мисс Марч? Или вам больше по вкусу Ле Карре?
— Простите, не понимаю вас.
— Несколько лет назад все изучали русский. С вашей стороны крайне предусмотрительно выбрать арабский. Когда будете готовы начать профессиональную карьеру, свяжитесь со мной. У меня есть полезные знакомства.
Урду преподавал только один специалист. Уроженец Миннесоты, человек гораздо более мягкий и снисходительный, чем профессор Кроули. Профессор Даннетт — высокий, суховатый, белобрысый — много лет прожил в Индии и Пакистане. Некоторые из его студентов, американцы индийского и пакистанского происхождения, пытающиеся восстановить свои культурные корни, говорили, что у него отличное произношение. Что если закрыть глаза, то никогда не догадаешься, что говорит белый. Именно он привел меня на Девон-авеню — это длинная улица в другом конце города, разделенная на отрезки, представляющие многообразие этнических групп Чикаго. У каждого участка улицы было собственное название. В конце первого семестра мы отправились туда целой компанией. Прошли кварталы Махатмы Ганди и Голды Мейер, направляясь в ресторан в квартале Мухаммада Али Джинна, — здесь множество вывесок на урду и английском предоставляли роскошную возможность попрактиковаться в чтении. Любимый ресторан профессора Даннетта полюбился и мне.