— Когда вы вернулись?
— Вчера, очень поздно. Спасибо еще раз, Колин. Вы обо всем позаботились — цветы просто великолепны. Если бы я сама поливала их, думаю, они выглядели бы гораздо хуже.
— Это потому, что я с ними разговариваю. А вот вы выглядите утомленной.
— До мозга костей. Слишком устала, чтобы шевелиться. Хочу просто сидеть и ничего не делать.
— Бедная девочка! А вам, наверное, скоро опять на работу?
— Нет. Я уволилась.
— О. — Пауза. — Я положу ключи на стол, хорошо?
— Не стоит. Оставьте их у себя, Колин, если не возражаете. На следующей неделе я уезжаю домой, в Калифорнию, на День благодарения.
— Чудесно. Вы ведь давно не навещали родных, верно?
— Несколько месяцев. Но и тогда приезжала всего на пару дней, когда брат вернулся из Ирака. На этот раз планирую задержаться подольше. А может, и вообще окончательно перееду, чтобы растянуть сбережения, я ведь отныне официально безработная. А вы куда-нибудь собираетесь, Колин?
— Нет. Ко мне приедут дочь с детьми.
— О, так вам понадобится место для них. Не стесняйтесь, пользуйтесь моей квартирой.
— Благослови вас Господь, Джо.
— Я серьезно.
— Правда? Отличная мысль. Если не поместимся у меня, я обязательно воспользуюсь вашим предложением. Надеюсь, мы еще увидимся до вашего отъезда. Но если нет — передавайте от меня привет вашей семье. А брата крепко-крепко обнимите от моего имени!
— Обязательно.
Колин как-то видела Криса, он заезжал ко мне, еще до Ирака.
— Ну, увидимся. — Колин умчалась, унося с собой энергию радости.
Я просмотрела почту, достала чековую книжку, проверила счета. Позвонила в телевизионную компанию. Если бессонница затянется, мне понадобится кабельное телевидение.
День прошел. Я выбралась в магазин за продуктами. Позвонила Дэну. И маме с папой, и Крису. Мама всегда серьезно относилась к Дню благодарения. А нынче, впервые за долгое время, соберется все семейство. Приедет из Лос-Анджелеса Дядя Рон с семьей. Бабушка Фэйт вернется из очередной поездки — она сидела дома с того самого времени, как Крис отправился в Ирак, и вплоть до его возвращения.
К вечеру я разобрала вещи, затолкала новые диски с фильмами на урду и арабском в шкаф к остальным, прибралась, стерла пыль со всех горизонтальных поверхностей, постирала. Приняла горячую ванну. Сварила себе какао. И вновь устроилась на диване, с книжкой в руках. Но вскоре отложила ее, устав сражаться с собственными мыслями.
На этот раз сценарий изменился. Вместо целого парада образов — всего одно изумленное лицо. Его трудно было забыть из-за множества причин. В одном из домов Карачи мы рассчитывали поймать крупную рыбу — эту операцию даже показали в новостях. Все, схваченные там, представляли собой значительную ценность, и наши не скрывали радости. Арестовали нескольких действительно плохих парней. Большинство же просто застрелили во время рейда, а власти Пакистана не проявили никакой озабоченности по этому поводу. Остальные достались нам израненными и контуженными. Этот парень был ранен в бедро. Вдобавок его страшно избили. Он не мог ходить, его приходилось поддерживать с двух сторон.
Фазл; наши парни прозвали его Фаззи — сначала за глаза, а потом и в открытую. Это противоречило протоколу. Задержанных полагалось именовать лишь по номерам. Но в случае с Фаззи именно это правило всеми дружно нарушалось. Он был всего на несколько лет старше меня. И кое-что из его бормотания, обращенного скорее к самому себе, чем ко мне, задело натянутую струну воспоминаний — как déjà vu. Драматическое совпадение. Но оно должно было произойти.
И не имело отношения к тому, что хотели слышать члены нашей группы.
Мы вообще сомневались, нужен ли он нам. Мы совершали обычный предварительный обход камер тюремного блока в Карачи. Самая крупная рыбина, человек, чье имя появилось даже на первой полосе «Нью-Йорк таймс», говорил по-английски, так что меня к нему не вызывали. Мы задержались у камеры Фаззи, выясняя, что он делал в захваченном спецназом доме.
Один из пакистанских агентов пояснил, указывая на парня, которого вскоре все будут звать просто Фаззи:
— Этот не в себе. (Мы молча ждали дальнейших объяснений.) Он… у него плохо с головой. Идиот. Тхуповат. Как ребенок, Говорит, что он просто привратник. У него, не было оружия. Остальные говорят то же самое.
— То есть этот парень — охранник? — уточнил один из наших. — Да это его слабоумие — просто трюк. Обычные их штучки. Прикидываются, будто ничего не знают.
— Он не прикидывается, — покачал головой пакистанец. — Говорю вам, он точно тхупица. Вы ничего не добьетесь от бедолаги. Он не из этих. — И махнул рукой в сторону камеры, где сидели главари. — Он пакистанец, не араб.