Но из-за переноса зоны военных действий Джейк разволновался еще больше. В день, когда Крис отправился в Ирак, Джейк плакал. Ни разу за все годы нашей совместной жизни я не видела его плачущим. Он так страдал — просто видеть невыносимо. У него начались кошмары. Никогда прежде ничего подобного не случалось. Он разговаривал во сне, страшно кричал, стонал. Порой просыпался и вскакивал с кровати, уходил куда-то. Пару раз я проследила за ним. Оказалось, он просто сидел в темноте в комнате Криса. И, судя по звукам, рыдал. Однажды я слышала, как он говорит сам с собой: «Это совсем не то же самое. Не то же самое». Казалось, пытается убедить сам себя. Безуспешно.
Но это ночами. Днем Джейк, исполненный энтузиазма, горячо обсуждал стратегические планы, подробности военных операций, изменения на театре военных действий. Я и слышать ни о чем таком не желала — слишком страшно. Он же постоянно смотрел новости. В машине не выключал радио. Подписался на две газеты и начал осваивать Интернет, чтобы быть в курсе событий. Говорил только о войне, приставая ко всем — приятелям, клиентам, родственникам. Мама сперва пыталась не вступать в пререкания — думаю, ради меня, но я-то понимала, что она чувствует. По ее лицу видно было, каких усилий ей стоит промолчать. Если она все же спорила с Джейком, то всегда очень мягко и спокойно, и я заподозрила, что она догадывается о его ночной тайне. Мама понимала, что неуемный дневной оптимизм — лишь попытка скрыть страх, еще более жуткий, чем мой. Но мне было все равно, что оба они — мама и Джейк — думают; безразлично, ради чего и как ведется эта война, каковы ее истинные причины. Я боялась задуматься об этом, сосредоточившись на том, что могла контролировать, — одну за другой отправляла посылки для Криса и его друзей, молилась, молилась и молилась. Война и ее последствия отобрали у меня отца. Теперь я боялась потерять сына.
Мама понимала, как нужна мне. Она осталась рядом, никуда не уехала и провела дома, пожалуй, больше времени, чем за все мои детские годы. Каковы бы ни были разногласия между нами, мы с одинаковой тревогой слушали сводки о боевых потерях и нервно метались по дому в ожидании вестей от Криса.
Не было на свете человека счастливее Джейка, когда Крис вернулся. Но мне постепенно становилось все тревожнее. Крис адаптировался к мирной жизни гораздо дольше, чем я предполагала. Он отказывался от приглашений приятелей, даже членов своей старой музыкальной группы «Кристиан Марч», которые очень хотели, чтобы он вернулся к ним солистом. Он гулял в одиночестве. И в одиночестве сидел дома. И это Крис, который всегда, всю свою жизнь был душой компании.
Почувствовав однажды запах алкоголя от него, я испытала шок. Раньше он позволял себе лишь глоток шампанского на свадьбах друзей. На первый раз я сделала вид, что ничего особенного не произошло. Во второй раз осмелилась задать вопрос. Он страшно разозлился. И велел мне не совать нос в его дела. Ничего особенного, конечно, если взрослый сын возмущен тем, что мать считает его младенцем. Но для меня это стало потрясением основ. Крис никогда не повышал на меня голос. Когда его задержали за вождение в нетрезвом виде, я нарушила правило нашего непьющего дома и предложила ему приносить спиртное домой, если так уж необходимо. Но не садиться пьяным за руль. Ему ведь просто повезло. Полицейский, задержавший его, оказался братом одного из школьных приятелей Криса. Вместо того чтобы арестовать, он привез Криса домой, прочел ему строгую нотацию, объяснил, что не поволок его в кутузку только потому, что уважает его службу на благо своей страны.