Спутанные волосы больно раздирал гребень с длинными костяными зубьями. По виду ему было лет сто. Женские пальцы втирали масло в волосы, пока они не стали мягкими и гладкими. Моими руками и ногами занимались остальные, рисуя деревянными палочками, смоченными в хне, замысловатый свадебный узор. Так прошло часа четыре.
После очень короткой церемонии, которую провел местный мулла — сморщенный старичок с дребезжащим голосом, — мы вернулись домой. По всему двору были расстелены ковры и расставлены низкие столы. На вертеле жарили козленка, отчего мой рот наполнился слюной. Я вспомнила, что ничего не ела сегодня, не считая выпитой кружки молока. Мужчины расселись отдельно, а женщины отдельно. Кира испуганно смотрела на меня, покрытую татуировками, и прижимала к себе кого-то из детей. Видимо, она уже свыклась с ролью няньки.
Столы ломились от обильной, но простой еды, которую подавали пожилые тетушки. Похоже, на праздник к Махмуду пожаловала вся деревня. Тут же возились ребятишки, не докучая взрослым. От шума, гама, нервного напряжения у меня кружилась голова. Махмуд выглядел довольным и вполголоса переговаривался с мужчинами, иногда прерывая разговор взрывами хохота. Женщины разглядывали меня и шушукались. Черная в Москве, здесь, среди темных лиц, я казалась Белоснежкой. Фатима часто куда-то выходила. Вид у нее был невеселый.
Затем мужчины принесли барабаны. Завораживающий магрибский ритм лишал меня желания двигаться, думать, я сидела, безвольно сложив руки на коленях и покачиваясь в такт ударам. Женщины пели свадебные песни, перемежая их резкими и пронзительными гортанными выкриками. Иногда мне казалось, что я нахожусь на фольклорном вечере, через час за нами приедет автобус и отвезет в комфортабельный отель с кондиционером и ванной, в цивилизацию и безопасность…
Незаметно все разошлись, тетушки убрали столы и скатали ковры. Дети, привязавшиеся за день к Кире, потребовали укладывать их спать. Я слышала, что она даже спела им первый куплет колыбельной «Спят усталые игрушки». Для меня же самое страшное было впереди.
Мы остались вдвоем посреди внутреннего дворика, где только что шумел праздник. Я заметила, что широкая кровать застелена, и удивилась:
— Разве мы будем спать здесь?
— Да, — коротко ответил Махмуд. В темноте сверкали только белки его глаз.
Я присела на краешек кровати, чувствуя себя глупо, как в нелепом сне.
— Что же ты, раздевайся, — приказал Махмуд. — Ты теперь моя жена.
Он стянул с головы белую плоскую шапочку, как бы подавая мне пример. Я развязала огромный праздничный платок, внезапно почувствовав себя голой под взглядом блестящих черных глаз.
Махмуд поднял меня и почти сорвал с меня одежду. Я стояла нагая, расписанная магрибскими татуировками, без единого волоска на теле, и молила богиню Нут, чтобы она спрятала меня от этих глаз, этих рук, окутала чернотой ночи. Но Нут не слышала меня, луна и звезды светили ровно и ярко, выставляя меня напоказ перед этим огромным черным дикарем, ставшим сегодня моим мужем.
Махмуд не спеша снял белоснежную галабийю из тонкого хлопка и положил руку мне на плечо. Он напоминал скульптуру из черного дерева, ожившую по воле древних африканских богов. От него пахло черной амброй и мускусом, почитаемыми на Востоке.
Он прижался ко мне гладким твердым телом и положил меня на жесткую кровать с шуршащими листьями. Его прикосновения были сильными, лишенными нежности. Жесткими сухими пальцами он сжал мои груди и коленом раздвинул бедра. Он не целовал, не ласкал меня, но и не требовал ласк. Огромный член вошел в меня, причиняя боль. Я непроизвольно напряглась, и Махмуд похлопал меня по бедру, как пугливую кобылицу, призывая расслабиться. Резким и сильным движением он наконец-то проник до конца, отчего у меня возникло ощущение, что меня насадили на кол. Махмуд сделал еще одно движение вперед, тесно прижался ко мне и замер, тело его окаменело. Он длинно выдохнул и расслабился, я с отвращением почувствовала внутри пульсацию и волну горячей жидкости. Слава богу, все кончилось так быстро.
— Разреши, — попросила я его, — мне нужна вода. — Казалось, его семя жгло меня изнутри.