Я поднимаю глаза на Президента, жду продолжения, но Сноу начинает говорить лишь пару минут спустя, выждав драматическую паузу.
– Если потребуется убить Сойку-пересмешницу, ты приведешь приговор в исполнение?
Мои глаза расширяются от удивления, и я совершенно не представляю, что сказать. Первое, что приходит на ум – “да”, но эта мысль не успевает осесть в голове, сменяемая сомнениями. Просто взять и хладнокровно убить беременную девушку? Я могу долго перечислять грехи Китнисс, но все-таки… Она много зла причинила и мне, и другим людям, но она же рисковала собственной жизнью ради сестры… И она же спасала девочку из Одиннадцатого, когда была на Арене… Ведь есть же примеры, когда Китнисс заботилась не только о себе и делала добрые дела там, где от нее их и не ожидали…
Она – зло лично для меня, но все же у меня уже получается контролировать свой гнев…
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Может быть, если в этом будет смысл…
Президент молчит некоторое время, и я уже думаю, что просчитался, представляя, как меня будут выводить отсюда следом за Китнисс и так же, как ее, в сопровождении охраны.
– Как всегда разумно, Пит, – произносит Сноу, подумав. – Если бы ты ответил «да», я бы решил, что ты пытаешься обмануть меня…
Бросаю на него быстрый взгляд и снова отвожу глаза.
– Настоящий политик должен уметь оценить возможную выгоду каждого своего шага, – продолжает Президент, – и предвидеть вероятные потери.
Он указывает рукой в сторону выхода, и мы неторопливо покидаем комнату, разговаривая на ходу.
– Мисс Эвердин, – говорит Сноу, – ценная фигура в нынешней игре. Она – символ повстанцев, и если лишить их этого символа… Ты когда-нибудь обращал внимание на стаю диких собак, Пит? Как они ведут себя, когда нападают на жертву?
Задумываюсь, но ничего не приходит на ум. В Двенадцатом мне не встречалось ни одной стаи, только одомашненные собаки-одиночки, как например та, что жила на заднем дворе пекарни.
– Нет, – отвечаю я, – но какая связь между Сойкой-пересмешницей и этими животными?
– Вполне очевидная, Пит, – произносит Сноу, – стае собак нужен вожак, лидер. Без него прежде грозные и свирепые животные превращаются в слепых щенков. Так и мисс Эвердин – она вожак. Повстанцы – ее стая. Уничтожим вожака, и исход войны будет предопределен…
Я быстро прикидываю в голове возможные варианты, и Президент, безусловно, прав – без своего символа мятежники долго не продержатся. Но убить Китнисс?..
– От живой, но сломленной Сойки нам будет больше толку, чем от бездыханного трупа, – рассуждаю я. – Тем более, ее ребенок…
– К слову о ребенке, – перебивает меня Сноу. – Что мисс Эвердин поведала тебе о его отце?
Меня настораживает, что Президенту известно о том, что я виделся с Китнисс, но этого стоило ожидать: мы в Президентском дворце – здесь даже стены имеют уши.
– Она настаивает, что это мой ребенок, – прямо говорю я, потому что уверен: Сноу и так знает ответ на свой вопрос.
– Стоит выяснить это, Пит, – предлагает правитель. – Ты ведь всегда хотел иметь детей, разве нет?
– Да, но… – я никак не могу понять, к чему клонит Президент. – Раньше я хотел, чтобы Китнисс была матерью моего ребенка, а теперь… Я больше не люблю ее, – говорю я, и Сноу понимающе кивает.
– Прежде всего, стоит выяснить действительно ли ты отец ребенка, Пит, – настаивает он. – И если слова мисс Эвердин хотя бы на этот раз окажутся правдой, то следует проследить за тем, чтобы ничто не помешало ей благополучно разрешиться от бремени.
– А потом? – неуверенно спрашиваю я, хотя, к моему ужасу, скорее всего, я и Сноу сейчас думаем об одном и том же: избавиться от Китнисс… Я вижу это по его глазам. Когда Президент начинает говорить, сомнения рассеиваются окончательно.
– Стоит признать: мисс Эвердин хитра и коварна, – произносит Сноу. – И, если это твой ребенок, Пит, то его зачатие произошло не по большой любви, как тебе когда-то хотелось, а всего лишь под действием лекарства…
– Китнисс было все равно перед кем раздвигать ноги, – жестко говорю я.
– Да, – соглашается Сноу. – И все же, если это твое дитя, то наш долг позволить мисс Эвердин выносить его. А после… Мы можем устранить ее, если надобность в ее услугах отпадет.
Я хмурюсь от такого явного намека на убийство Сойки, но разве не об этом я мечтал еще несколько дней назад?
Соблазн велик. Сноу прав в том, как сильно я хочу иметь семью, и если ребенок, которого носит Китнисс мой, – я имею право знать.
– Неужели есть способ прояснить вопрос с отцовством до рождения ребенка? – спрашиваю я.
Президент уверенно кивает.
– Медицина Капитолия творит чудеса, Пит, – спокойно объясняет Сноу. – Методика довольна проста: с помощью длинной иглы получают образец ДНК ребенка.
– Иглы? – поражаюсь я. – Это больно?
– Для матери – вероятно, – безразлично отвечает Сноу. – Но для ребенка процедура совершенно безвредна.
Жажда получить ответы борется во мне со страхом того, что я могу остаться в дураках. Если тест покажет, что отец малыша – Гейл, я лишний раз получу от Огненной девушки жаркую оплеуху.
Но ведь есть шанс. Пусть и небольшой, но он есть… Я был близок с Китнисс в ночь перед тем, как она бросила меня у планолета… Сноу был прав, говоря, что в человеке надежда сильнее всего. Моя хрупкая вера в лучшее побеждает.
– Давайте сделаем это, – произношу я. – Что требуется лично от меня?
– Только согласие, больше ничего, – говорит Сноу.
Мне кажется, что Президент готов закончить разговор, но у меня появляется просьба.
– Есть еще кое-что… Я хочу присутствовать при этом, – настаиваю я. – Не желаю дать ей возможность снова меня обмануть.
– Полагаю, это можно устроить, – принимает мои условия Сноу.
Следующую пару недель я не вижу Китнисс: она по-прежнему заключена в темнице, но мне некогда заняться вопросом своего потенциального отцовства. В стране продолжается война, развязанная Сойкой-пересмешницей, и мне с Одейром приходится оказаться на передовой.
Чаще я один, но иногда и вместе мы выступаем перед народом, который еще хранит верность Капитолию, призывая людей не отчаиваться, а продолжать отстаивать интересы законного правительства.
Некоторые дистрикты в обязательной программе: Первый, Второй, который потихоньку приходит в себя после взрыва Орешка, и Четвертый. Дистрикты три, пять и восемь во власти мятежников. В Седьмом, Девятом и Одиннадцатом идут ожесточенные бои. Десятый сохраняет нейтралитет, как и мой родной Двенадцатый дистрикт.
Я настоял на том, чтобы оказаться в Двенадцатом – мне необходимо посетить свой прежний дом, увидеть своими глазами, что стало с пекарней моих родителей. Планолет высаживает меня на площади возле Дома правосудия. Неприятно поеживаюсь от воспоминаний о Жатве, которая перевернула всю мою жизнь. Не окажись тогда мое имя на листке бумаги, который достала Эффи, скорее всего, моя семья была бы сейчас жива, а я сам остался прежним солнечным мальчиком, влюбленным в, вероятно, уже покойную девочку из Шлака…
Сейчас площадь заставлена столбами для порки, двумя плахами и виселицей, стоящей отдельно от остальных приспособлений, демонстрирующих власть местного главы миротворцев. Тредд встречает меня, приветствуя кивком головы, но, несмотря на внешнюю покорность, я замечаю в его глазах холодное презрение. Он не забыл: я тот самый парень, который помогал Китнисс «отобрать» у него Гейла, когда Тредд собирался запороть его до смерти у одного из столбов.
Меня сопровождает группа из десяти миротворцев, и все они остаются на площади с Треддом, а я направляюсь туда, где когда-то стояла пекарня. Уже издалека я вижу, что от отчего дома не осталось ничего, кроме почерневшей от огня печи. Слезы подступают к горлу, но я глубоко и часто вздыхаю, стараясь сохранять спокойствие.
Прикрываю глаза и мысленно восстанавливаю пекарню: почти всегда приветливо распахнутую для посетителей дверь, широкий прилавок, заставленный ароматной выпечкой. В комнате позади прилавка размещалась кухня и та самая печь – единственное, что помнит, каким был мой дом. Слева была лестница на второй этаж, коридор и ряд жилых комнат: спальня родителей, потом братьев и в самом конце – моя.