На первом этаже, недалеко от лифта, ведущего на уровень с камерами, я вижу человек шесть миротворцев, расставленных вдоль одной из стен. С удивлением отмечаю про себя, что стена похожа на решето: вся испещрена автоматной очередью, а на миротворцах нет шлемов и защитных жилетов.
Одного из них я знаю – Мастерс. Я перехватываю взгляд Главы миротворцев и, кажется, читаю в нем сожаление, а его губы, готов поклясться, шепчут: «Мне жаль». Потрясенный тем, что уже видел, я не сразу соображаю, что творится сейчас. Только отрывистый крик командира мятежников: «Огонь!», раскрывает передо мной весь ужас ситуации.
Оглушающая череда выстрелов, и на груди миротворцев, стоящих у стены, расползаются кровавые пятна. Охнув, Мастерс валится на пол, а сверху на нем оказывается еще одно, уже бездыханное, тело.
Я рвусь из рук мятежников, удерживающих меня, заклинаю повстанцев прекратить убийства, но все бестолку: я оказываюсь в лифте, который приближает меня к возвращению в темницу. Странно, но прямо сейчас я не боюсь за себя – пусть делают что хотят, и пусть Хоторн прав – я вряд ли доживу до следующего утра, но я не хочу чтобы гибли люди!
Меня ведут по уже знакомым петляющим коридорам подземелья и, открыв одну из камер, заталкивают в нее. Тяжелая металлическая дверь со скрипом закрывается, и я остаюсь один в кромешной темноте. Очевидно, в спешке мои сопровождающие забыли зажечь свет, но выключатель находится на стене в коридоре, и я уже ничего не могу изменить.
На ощупь нахожу лежак, забираюсь на него с ногами и прижимаюсь спиной к стене. В камере оглушающая тишина. Абсолютная, угнетающая. Я слышу собственное дыхание. По коже ползет озноб – из одежды на мне только штаны. Майку я не догадался натянуть, когда выходил из спальни.
Минуты медленно сливаются в часы, но ничего не меняется: я совершенно один, голодный, продрогший и не имеющий представления, что же все-таки происходит наверху, во Дворце, и в городе в целом.
Я переживаю за Китнисс. Корю себя, разумом понимая, что мятежники вряд ли причинят вред своей Сойке-пересмешнице, но все-таки она снималась со мной в ролике и официально вышла за меня замуж. Пусть все это было сделано под давлением, и Китнисс сопротивлялась, как могла, но кто может точно сказать, какие мысли бродят в голове у Койн?
И Хоторн. Он в очередной раз остался с Китнисс, а я заперт здесь. Она уверяла, что между ними ничего нет… Могу ли я ей верить? Как быть с воспоминаниями, заключенными в моей голове?
Прикрываю глаза, глубоко вздыхаю. Нельзя поддаваться эмоциям: если мне суждено выбраться отсюда, то голова должна быть максимально свежей.
***
Выбраться мне не удалось ни в тот день, ни в следующий. Про меня просто-напросто забыли. Или… План куда как проще: оставить меня здесь мучительно умирать от голода или воспаления легких. Даже интересно, что подкосит меня быстрее?
Мучительно хочется есть, пить и спать. Хотя вокруг темнота, я никак не могу уснуть: тревожные мысли не дают покоя. Я вырубался на пару часов прошлой ночью, но позже соскочил с лежанки, напуганный собственным криком. Кошмары вернулись.
Холодно. Уже несколько часов я не чувствую пальцев на ногах, а в горле появилось першение – простуда не за горами. В камере стоит неприятный запах отхожего места: за отсутствием вариантов, нужду пришлось справлять прямо в углу.
Я ослаб и измучен.
Впереди неизвестность, которая не сулит ничего хорошего.
***
К середине третьих суток дверь в мою темницу открывается, но я даже не поворачиваю головы. Обессилевший организм реагирует безудержным кашлем, когда несколько пар рук поднимают меня с лежанки и тащат куда-то.
Смутно слышу голоса, обрывки разговоров, но все это мало значит для меня – тело горит огнем.
У меня лихорадка.
***
Я различаю заботливый и знакомый женский голос, тянусь к нему, но не могу пошевелить даже рукой.
– Он умрет, если не оказать помощь, – говорит кому-то Кларисса.
Двое мужчин спорят, решая, что со мной делать, и наконец один из них произносит:
– Если ты останешься с ним, пойдут разговоры… Парень и девушка в одной камере…
– Финник, – возражает моя помощница, – тебе самому не смешно? Твоя любимая Койн собирается пристрелить меня следом за Сноу и Питом, а ты заботишься о моей репутации?
Я слышу невеселый смешок Клариссы, тяжелый вздох Одейра и недовольные слова… Гейла!
– Финник, не рассусоливай, – говорит он. – Твоя подружка под следствием, как и Мелларк. Только из уважения к тебе, я разрешу ей остаться здесь и выхаживать пекаря. Койн будет зла, если парень не дотянет до суда.
Внутренне я готов наговорить Хоторну кучу мерзостей, но губы не слушаются, и ни звука не вырывается из моего горла.
– Я распоряжусь, чтобы прислали лекарства, – бросает охотник и, судя по удаляющимся шагам, уходит.
– Риса… – произносит Одейр где-то совсем близко от меня, и я попутно отмечаю, что ни разу не слышал этого сокращенного имени моей помощницы. - Я поговорю с Койн. Она умная женщина, ты многое сделала для повстанцев, думаю, можно рассчитывать на то, что тебя скоро выпустят отсюда…
Кларисса смеется. Слишком громко, наигранно.
– Финник, не говори «Гоп!», пока не перепрыгнешь… Я видела, как мятежники перестреляли половину города просто за то, что те имели несчастье попасться им на пути… Не обещай ничего.
Они оба замолкают, а я чувствую, как из горла рвется кашель. Ласковые пальцы Клариссы сразу оказываются у меня на груди. Только теперь соображаю, что я укрыт одеялом или чем-то подобным.
– А что будет с Питом? – спрашивает девушка на полтона ниже, словно боится, что я могу подслушать.
Одейр отвечает не сразу.
– Его будут судить наравне со Сноу. Они оба главные обвиняемые.
Мне даже не страшно. Какая разница когда умереть: сейчас из-за болезни или через пару месяцев, когда это будет угодно Койн и ее свите?
Где Китнисс? Что с нашим ребенком? Меня волнует только это, но я слишком слаб, чтобы спросить.
***
Открываю глаза и, повернув голову, осматриваюсь.
Жар спал. Я нахожусь в одной из немногих камер, в которых вместо одной из стен толстая металлическая решетка. На лежанке у противоположной стены, зарывшись в старое одеяло, спит девушка. Ее темные волосы прядками растянулись по подушке, образуя причудливый орнамент. На мгновение, мне приходит мысль, что это может быть Китнисс, но в ту же минуту я вспоминаю о Клариссе.
Снова оглядываюсь вокруг. Сотня вопросов просится с языка. Капитолий пал? Сноу свергнут? Что с моей беременной женой? Почему в разговоре с Одейром Кларисса говорила так, будто он связан с повстанцами? Тогда и Кларисса тоже?
Именно когда я обдумываю последний вопрос, девушка просыпается.
– Ты очнулся, – счастливо говорит она, выбираясь из-под одеяла.
Я наблюдаю, как Кларисса подходит ко мне, и неприятно поражаюсь. Похоже, она давно не высыпалась толком, под глазами фиолетовые круги, кожа бледная настолько, что кое-где видны голубые вены.
– Давно мы здесь? – спрашиваю я.
– На Дворец напали восемь дней назад, – просто отвечает девушка, присаживаясь на край моей койки.
– Как ты себя чувствуешь? – интересуется она, щупая мой лоб.
– Решил отложить поездку на тот свет, – пытаюсь пошутить я, но не смешно ни мне, ни Клариссе.
– Ты, наверное, голодный? – спрашивает она и отходит к малюсенькому столику в углу. Возвращается девушка с тарелкой, наполненной кашей. – Не ахти что, – будто извиняется она, – зато желудок не урчит.
Я благодарю ее и начинаю жадно орудовать ложкой: все-таки я первый раз ем нормально почти что за неделю. И тут меня осеняет, что все это время я не только не мог есть самостоятельно, но и справлять неизбежную нужду тоже. Внутренний голос подсказывает мне ответ, но он кажется нереальным.