– Мы не живем здесь, просто часто приходим в гости: Китнисс не так одиноко, да и жена обожает Колина. Миссис Эвердин умерла пару лет назад, – говорит он. – Так что Прим осталась помогать сестре с ребенком. Ты помнишь, что Китнисс не особо ладила с матерью?
– Да, – говорю я. – Китнисс злилась, что миссис Эвердин бросила ее и Прим после смерти отца…
– Точно, – подтверждает Хоторн, – только вот и сама Китнисс повела себя не лучше…
Я напрягаюсь от его слов, ожидая неприятный рассказ. Китнисс ведь не бросила Колина? Он здесь, с ней, так что не нравится охотнику?
– Раз уж ты сумел вернуться, то имеешь право знать, – продолжает Гейл. – После того, как Китнисс сослали в Двенадцатый, она больше напоминала овощ, чем живого человека: не хотела есть, не спала, не прекращая плакала…
Мое сердце сжимается, когда Хоторн описывает страдания Сойки. Что могло так повлиять на нее?
– Мы думали, что когда родится ребенок, ей станет лучше. Ошиблись, – констатирует он. – С рождением Колина стало только хуже: жизнь сына уже не зависела от здоровья ее организма, так что Китнисс совсем перестала питаться. Бывало, она сутками не вставала с постели, игнорируя даже орущего младенца. Или наоборот, уходила на несколько дней в лес, да только ее и видели.
Я опускаюсь на край ванны, а Гейл присаживается рядом.
– Почему она так не любила Колина? – выдыхаю я.
Хоторн злится.
– Скорее вопрос в том, за что она так сильно любила тебя, что отказывалась жить, если тебя нет?
Голос Гейла пропитан печалью, смешанной с упреком. Мне это не нравится: неужели в нем еще теплится любовь к Сойке? Одергиваю себя: они знакомы почти всю жизнь и останутся друг другу близкими людьми. Он всегда был ей ближе, чем я. И таким и останется, верно?
Что все-таки случилось с Китнисс после того, как наши с ней пути разошлись? Обычная послеродовая депрессия? Или Хоторн прав, и я важен для Сойки? Она не хотела жить без меня? Настолько, что даже материнство не помогло ей отвлечься? В это невозможно поверить. Это слишком хорошо, чтобы поверить!
– Ты серьезно так думаешь? – спрашиваю я.
Хоторн пожимает плечами.
– Китнисс уже пять лет как разведенная женщина, что помешало ей найти себе пару?
Думаю, я мог бы придумать пару-тройку причин, только вот я сам не был бы ни одной из них. Однако я молчу, да и Хоторн, похоже, понимает, что слишком разоткровенничался. Опомнившись, он меняет тему:
– Пошли. Нас, наверное, заждались.
Когда мы с ним заходим на кухню, сестры уже здесь. Новоиспеченная миссис Хоторн позаботилась о том, чтобы разложить на столе ватные тампоны и поставить бутылку со спиртом. Рядом лежит несколько пластырей разного размера. Если Прим выглядит оживленной и, улыбаясь, предлагает мне и мужу сесть к столу, то Китнисс похожа на тучу. Тяжелую грозовую тучу, грозящую обрушить на землю град.
Я топчусь на месте, не знаю, куда сесть – подойти самостоятельно к Сойке мне отчего-то страшно. Чувство такое, что я без спроса вторгаюсь на ее территорию.
– Садись! – подначивает меня Хоторн, занимая стул возле Прим.
Мне ничего не остается, кроме как расположиться с другой стороны – ближе к Китнисс. От меня не укрывается как, нахмурив брови, Сойка делает пару шагов в сторону.
Примроуз принимается обрабатывать покрасневший нос Гейла и, прикладывая спиртовой тампон к его поврежденной коже, злорадно бурчит, что так, мол, ему и надо:
– Кто, скажи на милость, валит гостя на землю и провоцирует драку?
Я понимаю, что ее слова – попытка разрядить обстановку и перевести все в шутку, но облегчение не приходит: Китнисс, в отличие от сестры, вовсе не собирается помогать мне с лечением. Я сижу, замерев, и смотрю в пол, а Сойка даже ни разу не бросила на меня взгляда. Зачем я вообще приехал? «Ради сына», – подсказывает подсознание, но мы оба знаем, что это правда только наполовину.
– Китнисс, а ты не хочешь помочь Питу? – спрашивает, отвлекаясь от своего занятия Прим.
– Нет, – резко отвечает моя бывшая жена.
Не знаю, куда деться отсюда: все-таки сбежать было не самой плохой идеей, зря я ее отверг.
– Ладно, скажу иначе: возьми вату и обработай раны мужа! – говорит Примроуз.
– Не командуй! – отрезает Сойка и наконец переводит взгляд на меня.
Я вижу бурю эмоций, которая проскальзывает по ее лицу до того, как девушка успевает взять себя в руки. Мне показалось, но – пусть и на мгновение – Китнисс была рада меня видеть, в ее глазах блеснул лучик счастья… И снова погас, скрывшись за дождевыми облаками.
Однако, несмотря на очевидное несогласие с приказом, отданным Прим, Сойка подходит ко мне и, взяв тампон, смачивает его в спирте. Смачивает так обильно, что часть жидкости струйками стекает по ее пальцам, когда она стремительно подносит вату к моему лицу и прижимает ее к рассеченной брови. Щиплет так сильно, что мне хочется вскрикнуть. Стискиваю челюсти и молчу. Наконец-то, впервые за все это время мы с Китнисс по-настоящему смотрим в глаза друг другу… И мне холодно от ее взгляда.
– И он мне не муж, – бурчит Китнисс, промокая мою рану.
Я неподвижен, просто жду, когда Сойка закончит с бровью, наклеив на нее тонкую полоску пластыря, а вот когда тампон касается моей треснувшей губы, то не сдерживаюсь и приоткрываю рот, громко выдыхая воздух. Рука девушки замирает, а подушечки пальцев случайно касаются моего лица. Чувство такое, что меня ударяет током. Сглатываю внезапно появившуюся слюну и широко раскрытыми глазами смотрю на Китнисс.
С ней тоже происходит что-то странное: ее дыхание замедленно, а взгляд застыл на моих губах. В какой-то момент я даже улавливаю легкое, едва заметное покачивание ее корпуса в мою сторону: в другой ситуации можно было бы подумать, что Сойка собирается меня поцеловать…
Естественно, ничего не происходит – нас отвлекают.
– Мам? – звонкий голос ребенка раздается справа от меня, и я оборачиваюсь, чтобы впервые в своей жизни встретиться с голубыми, как океан, глазами мальчика. Точно такими же глазами, как у меня.
Нежность.
Глубокая, ласковая, всепоглощающая нежность накрывает меня с головой.
Это совершенно не похоже на нежность к женщине – совершенно новое, особенное чувство. Частичка меня: часть моей плоти и крови. Сын.
Мой сын.
Не успеваю сказать ни слова, когда Китнисс, обрывая процедуру моего лечения, отходит к малышу и, взяв его за руку, уводит прочь.
– Заканчивайте без меня, – бросает она напоследок. – Колину пора спать, я уложу его.
Мне горько от того, как просто она лишила меня возможности познакомиться с ребенком. Зачем Сойка так жестока?
– Не расстраивайся, – подбадривает меня Прим. – Знаешь, я не говорила Китнисс, что ты можешь вернуться – не хотела лишний раз тешить ее надеждой, ведь если бы ты не вернулся… Второй раз она могла бы не пережить этого.
Меня уже начинает раздражать уверенность Хоторнов в том, что я нужен Сойке, тем более, что она не стесняется доказывать обратное. Мы не виделись пять долгих лет, а она не сказала мне даже сухое: «Привет». Запоздало понимаю, что ведь и я этого не сделал. Черт! Я ведь купил для нее цветы. И где они? Прокручиваю воспоминания до момента, когда Гейл открыл мне дверь: изумление, страх, злость… И я, бросив цветы и игрушку для сына, бегу прочь. Да, уж.
Примроуз помогает мне, обрабатывая еще пару царапин, а после угощает меня и охотника горячим чаем с печеньем. По очереди молодожены рассказывают о том, какого труда стоило им уговорить Китнисс, что «малютка Прим» достаточно взрослая, чтобы выйти замуж. Сойка долго ругала Гейла за то, что он покушается на невинность ее сестры и, только когда Прим пригрозила уйти из дома, смирилась с тем, что не сможет вечно опекать девушку.
Я многое узнаю от них: о Китнисс, о Колине. Даже о Хеймитче и Клариссе, которая по-прежнему живет в Двенадцатом, но, как сказал Гейл, ушла от моего бывшего ментора, перебравшись жить в городскую часть.
Мы долго разговариваем, но мыслями я не здесь: я не могу перестать думать о том, как близко от меня Китнисс. Она наверху, спряталась в одной из комнат – не желает меня видеть. Не стоило приходить или, может быть, хотя бы не сегодня? Словно читая мои мысли, Прим произносит: