– С тобой все в порядке? – с истеричными нотками в голосе спрашивает она. – Ты напугал меня, Колин! Не смей больше так делать! – кажется, ее испуг отступил, сменившись злостью.
Мальчик пристыжено смотрит в пол, выводя носком правой ноги рисунки за своей спиной.
Я наблюдаю за Китнисс и сыном и чувствую себя неприятно лишним.
– Не представишь нас? – обиженно спрашиваю я.
Бывшая жена смотрит на меня снизу вверх и, наклонив голову, хмурится. «Колин делает так же», – думаю я.
Китнисс встает на ноги и, удерживая сына за руку, тихо произносит:
– Пойдемте в гостиную, надо поговорить.
Я иду следом за своей семьей, а войдя в комнату, всерьез начинаю думать, что ошибся домом. Моя гостиная напоминает игровую: в углу притаилась расправленная палатка, рядом с окном стоит заляпанный красками маленький мольберт, а вокруг него валяются листы с корявыми детскими рисунками. На ковре, на полке камина и даже на диване нашли приют игрушки самых разных цветов.
Колин садится прямо на ковер, но Китнисс одергивает его, настаивая, чтобы он занял место на диване. Я пристраиваюсь рядом. Сладкое волнение переполняет душу: мы все втроем так близко, рядом. Мог ли я мечтать об этом?
Китнисс бросает на меня обеспокоенный взгляд, словно ища поддержки в предстоящем нелегком разговоре. Для меня очень необычно, что ей требуется моя помощь: помнится, эта девушка отвергала мои попытки быть нужным ей. Морщусь – теперь уже далекие, но от того не менее противные воспоминания пытаются испортить волшебный момент. Я не позволю.
– Колин, – начинает Китнисс, – я хочу тебя кое с кем познакомить…
Мальчик рассеянно кивает, дергая ногами – очевидно, что он жаждет скорее сбежать поиграть, а не выслушивать нотации матери.
– Это, – она указывает на меня, – твой папа.
Ребенок наконец превращается во внимание и переводит удивленный взгляд с матери на меня и обратно. По глазам вижу – он сомневается.
– Мама, он – строитель… – пододвинувшись ближе к Китнисс, Колин громким шепотом сообщает ей великую тайну.
Девушка удивленно смотрит на меня: вспоминаю, что мы с ней толком даже не поговорили… Хотя уже умудрились заняться любовью. У нас все не как у нормальных людей!
– Я все еще немного пекарь, – улыбаясь, говорю я, стараясь разрядить обстановку.
Китнисс спокойно кивает, принимая новую информацию, а вот ребенок куда более подозрителен.
– Чем докажешь? – спрашивает он.
Растерянно развожу руками, почти признавая свое поражение, как вдруг мне приходит в голову свежая мысль:
– Хочешь, я испеку тебе что-нибудь? – спрашиваю я.
– Да! – не задумываясь, выпаливает Колин. – Что-нибудь сладкое-сладкое!
– Тебе нельзя много сладкого, – напоминает ему Китнисс, теребя темные волосы сына.
Он разочарованно вздыхает, но соглашается:
– Тогда, что-нибудь такое сладкое, чтобы мне было сладко, а маме нет, – предлагает он.
И я, и Китнисс непроизвольно улыбаемся – хитрый растет мальчуган.
– Хорошо, Колин, – говорю я, – но тогда твоей маме придется пойти со мной на кухню и помочь мне готовить.
Девушка удивленно вскидывает брови, но не спорит. Оставив ребенка в гостиной, мы с ней перемещаемся на кухню.
Первое время висит неловкая тишина. Я, не зная, что сказать, молчу, доставая все необходимое для теста, а Китнисс сидит на стуле и пальцем рисует узоры на столешнице.
– Это здорово, что дом не пустовал, – пытаюсь начать разговор, пока высыпаю муку на стол. – И продукты в холодильнике, и… ты спишь в кровати наверху…
Щеки Китнисс вспыхивают, словно я поймал ее на месте преступления.
– Как ты узнал?.. – начинает она. – А впрочем, ладно…. Знаешь, Пит, – с трудом говорит она, – извини, что я не убрала игрушки Колина, – мы не знали, что вернется хозяин дома.
Меня коробят ее слова.
– Мне не мешают игрушки, и ты такая же хозяйка здесь, как и я, – произношу я. – Ты моя жена.
– Нет, – помрачнев, спорит Китнисс. – Ты развелся со мной. Разве забыл?
Она отворачивается от меня, мнет в руках подол своего платья. Я бегаю глазами туда-сюда и пытаюсь понять, какие мои слова способны ей все объяснить.
– А ты бы вышла за меня замуж? – неожиданно даже для самого себя спрашиваю я. – Снова?
Китнисс резко оборачивается, сверкая глазами, в которых стоят слезы.
– Не шути так, Пит! – зло говорит она. – Это ни капельки не смешно!
Девушка встает со стула, явно намереваясь уйти, но я бросаюсь к ней. Даже не думая о том, что мои руки перепачканы в муке, я хватаю ее за плечи, заставляя остаться.
– Пожалуйста, Китнисс, – прошу я. – Дай мне шанс! Дай нам обоим шанс…
Она смотрит на меня своими серыми глазами, дрожит и все-таки начинает плакать. Я притягиваю ее к себе, а Китнисс утыкается носом мне в шею, и ревет, не сдерживая себя. Видимо почувствовал неладное, на пороге кухни появляется Колин.
– Эй, отойди от мамы! – требует он, стараясь протиснуться между нами. – Не обижай ее!
Китнисс отстраняется и, присев на корточки, произносит:
– Все в порядке, родной, твой папа не обижает меня. Уже нет… – добавляет она.
Я провожу рукой по волосам, оставляя на них белые следы. Когда я мечтал о том, что вернусь в Двенадцатый, то почему-то не думал как именно собираюсь мириться с Китнисс. Перспектива получить свободу была слишком эфемерной, чтобы стоило беспокоиться о дальнейшем. И вот я здесь: Китнисс плачет, сын не верит мне.
Мне не приходит в голову ничего лучше, кроме как присесть рядом с теми, кого я люблю. Мы все на одном уровне: Китнисс не перестает всхлипывать, Колин косится то на меня, то на мать, а я сам решаю, что сейчас, именно сейчас, должен произнести самые важные слова.
– Колин, я не обижаю твою маму, – честно говорю я. – Я люблю ее, очень люблю. – Я смотрю в глаза Китнисс, стараясь, чтобы она поняла, что мои слова идут от сердца. – Ты и она – самое важное и самое ценное, что у меня есть в жизни. Я совершил много ошибок в прошлом, я… был болен, но я поправился… – запинаюсь, не желая омрачать свое признание ложью. – Почти поправился, – уточняю я. – Я готов сделать все, что угодно, только бы ты, Китнисс, простила меня, – я уже говорю лично с ней, слова льются легко, освобождая томящееся сердце. – Я люблю тебя. Больше жизни люблю! Не прогоняй, не отталкивай…
Китнисс молчит, уже не плачет. Колин неловко стоит между нами, понимая, что взрослые говорят о чем-то важном.
Молчание девушки затягивается, и с каждой утекающей секундой, мне становится все больнее. Я открылся перед ней, вывернул душу, не получив взамен ни слова.
– Не торопи меня, Пит, – тихо произносит Китнисс, спустя бесконечные несколько минут. – Я не знаю, что чувствую к тебе.
Вот так просто.
Она не знает.
Поднимаю глаза, всматриваясь в ее лицо: Китнисс не врет – ее слезы искренние. Она запуталась.
Я понимаю ее и не осуждаю.
– Только останься со мной? – прошу я.
Китнисс отводит взгляд, проводит рукой по волосам Колина.
– Куда я денусь? – грустно отвечает она. – Колину нужен отец… Хотя бы сейчас.
Спустя какое-то время мы поднимаемся наконец с колен и возвращаемся к тому, с чего начали: ребенок скрывается в гостиной, увлеченный катанием машинки, я готовлю, а Китнисс сидит на стуле и молчит.
Не решаюсь больше заговорить, не хочу снова расстроить девушку – вероятно, для одного раза признаний и так слишком много.
***
– Папа? – Колин пробует это необычное для него слово. – А ты научишь меня готовить такие же булочки? – спрашивает он.
Я киваю, решаясь впервые в жизни коснуться сына. Протягиваю руку и повторяю жест, который уже видел у Китнисс: глажу ребенка по волосам. Они мягкие, легко скользят сквозь пальцы. Малыш не отстраняется, а наоборот улыбается.
– Конечно, научу, – соглашаюсь я. – Я научу тебя всему, что ты захочешь!
Китнисс тихонько сидит на своем месте, поглядывая на нас и надкусывая очередную, четвертую по счету булочку. Я не знаю, какие мысли роятся в ее голове, но хотя бы она больше не плачет и не пытается уйти, забрав с собой сына.