– Куда ты собралась? – спрашиваю я. – Назад в Капитолий?
Кларисса, наконец, берет себя в руки и, пожимая плечами, говорит:
– Нет, меня там никто не ждет. Я еду в Четвертый – Финник обещал помочь мне найти работу. Кто знает, может там я смогу быть счастливой…
– А здесь? – перебиваю ее я. – Что случилось между тобой и Хеймитчем? Ты любила его!
– И сейчас люблю… – еле слышно отвечает Риса, – Только что толку? Я не смогла стать для него кем-то, кроме женщины, согревающей постель. А после того, как он, снова напившись… – Кларисса бросает затравленный взгляд на Китнисс и, тяжело вздыхая, заканчивает: – Хеймитч ударил меня и изнасиловал… Я больше не хочу так жить!
Моя бывшая жена вспыхивает, резко опуская глаза в пол. Кто как не она не понаслышке знает, что такое насилие со стороны близкого человека? Китнисс была беременна, когда я мучил ее, когда позволил желанию взять верх над разумом, склоняя ее к близости…
– Мне жаль, – тихо произносит Китнисс. – Я не знала, что у вас все так…
Риса криво усмехается, вытирая остатки слез.
– Мне не нужна твоя жалость… Сойка, – подумав, говорит она. – Я сильная, я справлюсь.
В этот момент мне кажется, что Кларисса как никогда похожа на Китнисс – стойкое нежелание принимать чью-то помощь, отчаянное стремление подавить в себе чувства и просто выжить. Существовать.
– Ты будешь писать? – спрашиваю я.
– Нет, Пит, – отвечает Риса. – Зачем? Мы не общались много лет. Я отвыкла открывать перед кем-то душу.
Мы все молчим. Мне хочется остановить Клариссу, попросить ее не уезжать, но что, если она права – ее ничего не держит здесь. Кроме Хеймитча. И именно от него она сбегает.
Прощаемся, я и Китнисс медленно отходим от Клариссы, а я все продолжаю оборачиваться, стараясь понять, через что прошла эта девушка: тот яркий свет в ее глазах, который притягивал, манил, обещал, что она будет самой счастливой на свете. Куда все это делось? Как удалось бывшему ментору спалить крылья этой красивой бабочки?
Между нами уже приличное расстояние, когда Риса окрикивает Китнисс по имени, просит вернуться. Бросив на меня озадаченный взгляд, Китнисс подходит к капитолийке, и та передает ей клочок бумаги, на котором буквально только что она написала послание для Сойки. Прочитав нехитрые строки, Китнисс меняется в лице и что-то спрашивает у Рисы. Я не разбираю слов, но испуганно сглотнув, бывшая жена кивает.
Девушки обнимаются на прощание, и Кларисса поспешно уходит прочь.
– Что она написала? – спрашиваю я, когда Китнисс подходит ближе.
Девушка погружена в свои мысли и не отвечает на мой вопрос. Уже на подходе к Деревне победителей, Китнисс внезапно начинает говорить:
– Она ведь сказала правду: мне не нравилось, когда Хеймитч приводил ее в мой дом. Пока мама была жива… – Китнисс делает паузу, очевидно, ей больно вспоминать о миссис Эвердин, – она старалась быть ласковой с Клариссой, а я – нет.
Я молча слушаю, стараясь собрать побольше информации о жизни Рисы с Хеймитчем до того, как пойду бить физиономию бывшему ментору. А пойду я обязательно: он сломал Рису, надломил ее стержень – и я должен знать почему.
– И знаешь, я почти соврала ей, – добавляет Китнисс, – о том, что не знала, что у них все плохо. Последние годы Хеймитч и Кларисса часто ругались: их крики разносились вечерами очень далеко. Только вот… он не бил ее. Никогда. Наверное.
Резко останавливаюсь и, повернувшись к Китнисс, говорю:
– Я ведь так толком и не извинился перед тобой за все, что сделал с твоим телом. Охмор и прочее, это не оправдывает меня, – я смотрю в серые глаза напротив и вижу, что Китнисс внимательно меня слушает. – Это не изменит прошлого, но я все равно должен сказать: если можешь, прости меня, Китнисс. Прости за каждую слезинку, которую ты пролила по моей вине.
Легкий шорох мнущейся бумаги нарушает повисшую тишину. Где-то вскрикивает птица, а я, глядя на руку Китнисс, вижу, как она мнет в ладони записку Клариссы. Помедлив, девушка засовывает бумажку в карман куртки и оставляет ее там.
– Спасибо, что сказал это, – отвечает она и неожиданно ласково касается рукой моей щеки. – Если я задам вопрос, ты ответишь мне на него честно?
Я киваю, готовый вывернуть перед Китнисс душу. У меня больше нет от нее тайны, ни одной.
–Ты когда-нибудь… был близок с Клариссой? – щеки Китнисс розовеют, а голос дрожит. Даже спустя годы, она не перестала стесняться разговоров о сексе.
– Нет, – не раздумывая, говорю я. – Никогда. У меня никогда не было никого, кроме тебя.
Прикусив губу, Китнисс кивает. Я чувствую внутренний порыв задать ей встречный вопрос. Мои кошмары о ней и Гейле никуда не ушли. Я много лет убеждал себя, что это неправда, но мне важно услышать, как Китнисс сама это скажет. Мне это нужно.
– А у тебя… были другие мужчины? – аккуратно спрашиваю я. Боюсь, что Китнисс рассердится или обидится, но она, кажется, сохраняет спокойствие.
– Только ты, – коротко говорит она, глядя мне в плечо.
Я подаюсь вперед и заключаю Китнисс в объятия. Она не сопротивляется: ее руки обнимают меня за талию, а голова прижимается к моей груди. Мы стоим так достаточно долго. Я чувствую нежность. Китнисс рядом, я чувствую запах ее волос, ощущаю нажим ее рук на пояснице. Она не оттолкнет. Я не уйду. Люблю ее…
– Думаешь, стоит поговорить с Хеймитчем? – тихо спрашивает она, не разрывая объятий.
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Сразу мне хотелось его убить, но… Наверное я, как никто другой, не имею на это право…
– Давай хотя бы скажем ему, что она уезжает? – предлагает Китнисс. Я не спорю.
Жилище ментора изменилось: последний раз я был здесь во время войны, и тогда Хеймитч угрожал пристрелить меня, сейчас я бы, наверное, сделал тоже самое с ним. Но кто дал мне на это право?
Перед домом высажены цветы, но, очевидно, за ними некоторое время не ухаживают – головки бутонов завяли, свесились вниз. Едва я открываю дверь в его дом, в нос ударяет резкий запах алкоголя. В прихожей валяется грязная одежда, битое стекло. Заглядываю на кухню, в гостиную – в которой, кстати, еще сохранились следы пребывания женщины: на окнах цветастые занавески, пожухлые цветы в вазе, прохожу на второй этаж. Китнисс идет следом, осторожно ступая и стараясь не касаться пыльных перил.
Хеймитча мы находим в спальне. Мертвецки пьяного и злого. Поначалу он, видимо, не узнает меня, глядя как на призрака, а потом начинает говорить:
– А, вернулся! Молодец, парень, я в тебя верил! – его речь заплетается, слова выходят исковерканными, с трудом воспринимаемыми.
– Хеймитч, ты ведь столько лет не был в запое! – сторожится Китнисс, выглядывая из-за моей спины. – Что теперь?
Ментор переводит на нее пустой взгляд, долго настраивает резкость, а потом начинает громко гоготать.
– Ох, и наше солнышко здесь. Так вы уже это, вместе или как?
– Вместе, – мимоходом отвечает Китнисс. – Какого черта, Хеймитч? Ты хоть знаешь, что поступил, как последний… не знаю кто! Как ты посмел ударить Клариссу?
Ментор пытается встать с кровати, но путается в простынях и летит ничком вниз. Пока Китнисс, ругаясь, помогает ему сесть, я все еще молчу, пораженный тем, что она сказала «вместе».
– Эта… фифа порвала все до единой, до единой, – уточняет он, – фотографии Элизы. Вот сучка…
– Кто такая Элиза? – спрашивает Китнисс, удивленно.
– Его бывшая невеста, – отвечаю я. Хеймитч рассказывал мне о ней, когда пытался вправить мозги в камере.
– И при чем тут Кларисса? – не понимает девушка, вопросительно глядя на меня.
Я развожу руками и непроизвольно скольжу взглядом по комнате. И внезапно у меня в голове складывается полная картина. Это отвратительно.
– Ты все еще любишь Элизу? – выдыхаю я. – После того, как пять долгих лет рядом с тобой была живая девушка из плоти и крови, ты все еще сохнешь по трупу? – зло спрашиваю я.
– Ни черта подобного, – заявляет Хеймитч. – Я влюблен в эту капитолийскую девицу, как глупый школьник. Только мне нельзя любить – все, кого я люблю, гибнут! А Элиза… Она уже умерла, так почему бы не любить ее?