Наконец, словно отважившись на что-то, она резко поднимается со своего места и, подойдя к кухонному столу, достает из верхнего ящика блюдце, свечку и спички. Возвращается, подпаливает свечу снизу, устанавливая ее на блюдце, и поджигает фитиль. Неровное пламя вспыхивает, отбрасывая мягкие отблески на фарфоровое дно тарелки.
Я молча наблюдаю за ее действиями, совершенно не представляя, что задумала Китнисс. Мои глаза расширяются от удивления, когда она подносит заветную записку к огню, и бумага вспыхивает ярким, но недолгим пожаром. Смотрю, как мелкие куски пепла падают на блюдце, и только потом решаюсь перевести взгляд на Китнисс.
– Больше не надо ее перечитывать, – поясняет она, но для меня все равно ничего не ясно.
– Кларисса сказала правду… – неуверенно говорю я. – Охмор неизлечим.
– А еще она сказала, что я не должна тебе верить… – перебивает меня Китнисс. – Но я… тебе верю. Так какой смысл хранить эту бумажку?
Я перевожу взгляд с ее лица на остатки горелой бумаги, и обратно. Не знаю, что сказать.
Девушка наклоняется вперед, задувая свечу, и неожиданно протягивает мне руку, раскрытой ладонью вверх. Скорее по привычке накрываю ее ладонь своей и сжимаю. Китнисс тянет меня подняться со стула и увлекает прочь с кухни.
Ведет в гостиную, захлопывая за нами дверь. Мы останавливаемся возле дивана, но я никак не могу понять, к чему все это.
Свободной рукой Китнисс гладит меня по щеке. Приятно.
В полумраке комнаты я с трудом вижу ее лицо, но слабый свет, пробивающийся из под закрытой двери, позволяет мне различить плотно сжатые в нерешительности губы. Китнисс смотрит на меня, снова в чем-то сомневается.
– Скажи мне, что тебя беспокоит? – тихо спрашиваю я.
– Ты, – выдыхает она.
Я совсем запутался.
– Китнисс…
Резко подняв руку вверх, она кладет мою ладонь на свою грудь. Громко выдыхаю от неожиданности.
– Что ты делаешь? – беспокойно спрашиваю я, не решаясь поверить в сладкие обещания, которые тут же нарисовало мое воображение.
– Ты говорил, что хочешь, чтобы мы снова были мужем и женой, семьей, одним целым… – неожиданно быстро начинает говорить она. – Говорил, что любишь меня, но с тех пор прошла уйма времени…
– Я и сейчас люблю… – вставляю я, но Китнисс не слушает, продолжая говорить.
– Ты говорил, что хочешь быть со мной… – настаивает она, – но ты ничего для этого не делаешь, ты передумал? Я тебе не нужна?
Ее голос звенит, выдавая переполняющее Китнисс волнение. Ее ладонь, которая накрывает мою руку, покоящуюся на холмике груди, отчаянно дрожит.
– Китнисс, я никогда не передумаю! – обещаю ей я, но ее пыл, похоже, еще не угас.
– Тебе не нужно даже мое тело? – она обвиняет, она злится. – Ты ведь хотел меня даже, когда был не в себе, так что изменилось? Я недостаточно хороша для тебя? – ее слова режут по живому, задевают самые больные точки.
Вырываю свои руки из ее цепкой хватки и накрываю ими плечи Китнисс, чуть встряхиваю, заставляя замолчать.
– Китнисс, пожалуйста, перестань! – говорю я. – Пожалуйста! Как ты можешь даже думать такое? – теперь уже я не могу остановить поток слов, рвущихся наружу. – Я люблю тебя, сколько себя помню, и не откажусь от своих слов. Ты не представляешь, как сильно я хочу быть с тобой! Что для меня значит, каждую ночь обнимать тебя и знать, что на большее я не имею права? Я схожу с ума от того, как ты близко, и вместе с тем далеко!
– Ты даже не целуешь меня! – снова произносит Китнисс. – Ты…
Я подаюсь вперед, закрывая ей рот поцелуем. Целую ее так жарко, словно пытаюсь сейчас, именно в эту минуту, наверстать все, что мы упустили за год. Китнисс отвечает, ее руки оказываются в моих волосах, ее напор не уступает моему.
Люблю! Люблю… Люблю…
– Дурочка моя, – бормочу я, когда кислород в легких предательски заканчивается, заставляя оторваться от Китнисс. – Дурочка, я люблю тебя, больше жизни люблю…
– И я тебя люблю, Пит, – говорит Китнисс, притягивая меня за шею, требуя нового поцелуя.
Как-то само собой выходит, что мы оказываемся лежащими на диване: Китнисс подо мной, крепко вцепившись в мои плечи своими пальцами, а я над ней, покрывая поцелуями ее лицо, шею и открывшуюся взору грудь. Провожу пальцем по ставшему почти незаметным шраму от клейма – специальные мази сделали свое дело, но тонкие розовые полоски навсегда остались на теле Китнисс. Целую ее шрам, словно извиняясь, а она, игнорируя это, подталкивает меня ниже, требуя других ласк.
Играю с ее соском, выдыхая на него теплый воздух, тереблю пальцами набухший бутон.
– Пит… – бурчит Китнисс, проявляя настойчивость и выгибаясь навстречу.
Улыбаюсь, целуя сосок в самый кончик, и только потом засасываю его в рот. Китнисс стонет. Горячо, требовательно.
– Ты самая красивая… – шепчу я, переключая внимание на другую ее грудь. – Самая желанная…
Китнисс ерзает подо мной, протягивая свои руки к моим штанам, предпринимая попытку стянуть их вниз. Снова улыбаюсь, переплетая наши пальцы.
– Нетерпеливая… – говорю я, и теперь уже улыбается Китнисс.
– Я слишком долго тебя ждала…
Мы снова целуемся. Страстно, ласково, нежно… Вся гамма чувств отражается в жарких и влажных поцелуях, в скольжении рук по обнаженным до пояса телам, по трению наших самых сокровенных мест друг об друга через последний разделяющий нас барьер – ткань.
– Пит? – неожиданно замирая, зовет меня Китнисс.
Я поднимаю на нее глаза, она выглядит обеспокоенной, но я слишком распален, и не обращаю на это внимание. Снова ласкаю ртом ее сосок, облизываю его.
– Пит, я что-то слышала… – настаивает Китнисс, легко толкая меня в плечо, чтобы привлечь внимание.
– Например? – лениво спрашиваю я.
– Не знаю… – говорит она. – Будто шаги по лестнице…
– Показалось, – отмахиваюсь я и тянусь за новым поцелуем.
Китнисс автоматически отвечает, но ее внимание все еще сосредоточено на звуках, которые, как ей кажется, она слышала. Я поглощен тем, что могу, наконец, касаться ее тела, могу гладить ее, целовать и при этом не бояться быть отвергнутым, так что не различаю, как звук шагов повторяется, только уже не на лестнице, а гораздо ближе – перед самой дверью в гостиную.
То, что происходит позже – целиком и полностью заслуга молниеносной реакции Китнисс: на все про все уходит всего несколько секунд.
Скрип, открывающейся двери.
Сильный толчок мне в плечо, заставляющий выпустить девушку из объятий.
Моя майка, которой Китнисс наспех прикрывает обнаженную грудь.
Яркий свет, льющийся из коридора через открытую дверь.
И невинный вопрос Колина:
– А что это вы тут делаете?
Китнисс становится пунцовой от смущения. Я спешно осматриваю ее и себя, проверяя насколько «прилично» мы выглядим, и внезапно заливаюсь смехом. Сын и Китнисс смотрят на меня, как на умалишенного, а я не могу остановиться.
– Удиви меня, – строго спрашивает Китнисс, – что здесь смешного?
Однако против воли ее губы все-таки растягиваются в усмешке. Колин подходит ближе, касается ладошкой моего лба, щупает его и так, и эдак, а потом, сделав выводы, с умным видом замечает:
– У папы температура, его надо лечить.
С трудом перестаю смеяться, усаживая сына между собой и Китнисс. Она мертвой хваткой вцепилась в мою майку, зажав ее подмышками, а сама снисходительно качает головой.
– Точно, радость моя, папу надо лечить… – она переводит на меня хитрый взгляд. – Ему показан постельный режим!
Невольно облизываю губы, предвкушая продолжение сцены, после того, как удастся уложить сына спать. Какая же Китнисс сейчас красивая: раскрасневшаяся, озорная, любимая…
Неожиданно понимаю, что не сделал самого главного. Меняю положение, усаживаясь на пол перед Китнисс и Колином так, чтобы можно было обнимать их одновременно. Смотрю на обоих.
Моя семья.
Перевожу взгляд на Китнисс.
– Ты выйдешь за меня замуж? – спрашиваю я.
Удивительно, но я не боюсь. Только сейчас я впервые уверен, что она не отвергнет.