Когда за нами закрывается дверь дома, в котором мы живем, я сразу прохожу в гостиную, усаживаюсь на диван. Хеймитч некоторое время топчется на кухне, а потом присоединяется ко мне, неся с собой две чашки дымящегося чая.
Я смотрю на него с нежностью, мне нравится в нем все: каждая черточка лица, каждый шрам на теле.
Это новое и волшебное чувство - люблю его.
Хеймитч не признается, но его поступки говорят сами за себя: он все-таки вычистил свой годами утопающий в грязи дом, чтобы мы смогли жить вместе; иногда он готовит по утрам завтраки и вечерами укутывает меня в одеяло, когда думает, что я замерзла.
Моя любовь взаимна.
Я не знаю, что удерживает избранного от признания, но я не тороплю – пусть все идет своим чередом.
– Расскажешь? – прерывает мои мысли Хеймитч. – Ты ушла в себя с того момента, как я спросил про Пита.
Поднимаю глаза на любимого, делаю глоток чая и решаю, что лучше не врать.
– Ты спросил, вернется ли он? – начинаю я. – Есть кое-что, о чем я никому не говорила… Охмор, то, что Сноу сделал с Питом… Я искала информацию об этом пока еще жила во Дворце. И знаешь, этот метод пыток мало где описан, но из той информации, что я нашла… Пит не вернется. Я имею в виду, что того Пита, которого вы все знали, уже нет и не будет. Охмор неизлечим. Это не насморк, а изменение сознания.
Хеймитч слушает молча, переваривает информацию, а потом уточняет:
– Он опасен для Китнисс?
Киваю.
– Думаю, да. Он не виноват, это не зависит от него: ненависть к Сойке вложили ему в голову насильно.
– Но он был вполне адекватным в последние дни, когда мы его видели, – спорит избранный.
Вздыхаю.
– Я не знаю, как это объяснить… Я просто опасаюсь худшего…
Мои глаза наполняются слезами при воспоминании о хорошем друге, который вынужден отбывать пожизненную ссылку. Пит не заслужил всего того, что с ним случилось.
– Иди сюда, – Хеймитч забирает у меня кружку и, поставив ее рядом со своей на стол, притягивает меня ближе.
Я оказываюсь лежащей на нем, а избранный крепко прижимает к себе мое тело.
– Давай решать проблемы по мере их поступления, милая. Пит во Втором и, скорее всего, там и останется, как бы нам не хотелось другого.
– Думаешь, ему даже не разрешат увидеться с ребенком? – шепчу я. – Он вот-вот должен родиться…
– Вряд ли, – отвечает Хеймитч, и, к сожалению, я уверена, что он прав.
***
Ночной воздух приятно холодит кожу. С недавних пор я полюбила сидеть здесь, на балконе, и любоваться звездами. Остались последние теплые дни, а потом осень вступит в свои права, и мне придется отказаться от новой привычки.
Обернувшись, сквозь приоткрытую дверь бросаю взгляд на избранного: он раскинулся поперек кровати, обнаженный и прекрасный. Улыбаюсь, потягиваясь: даже если у нас есть некоторые разногласия днем, ночью мы благополучно забываем о них, отдаваясь страсти.
Поднимаю глаза к небу: мириады ярких звезд на темно-синем, практически черном полотне. В Капитолии звезд почти не видно…
Мысль обрывается на середине, когда до меня доносится вопль Китнисс. Наши дома расположены на некотором отдалении, но иногда ее кошмары слишком страшные, и тогда истошные крики Сойки будят всю округу.
Отворачиваюсь, стараясь игнорировать ее вопли: я не в силах ей помочь. Хеймитч говорит, что Китнисс и раньше снились плохие сны: об Играх, об убийствах. А теперь в них еще и Пит… Никто ей не поможет, даже если всем и жаль Огненную девушку, у которой подгорели крылья.
Встаю, собираясь вернуться в комнату, но что-то останавливает меня: смутное предчувствие неладного. В доме Эвердинов зажигается свет: сначала на первом этаже, потом в комнате Сойки. Это выбивается из привычной схемы: обычно ее родные, мать и сестра, делают вид, что не просыпаются от криков.
Сердце подсказывает, что нужно спешить. Торопливо надеваю халат и, завязывая его, на ходу бужу Хеймитча.
– У Китнисс что-то случилось, я пошла туда! Догоняй.
Выскакиваю на улицу и бегу к первому от ворот дому. К моему счастью, двери не заперты.
– Миссис Эвердин? – зову я. – Китнисс? Прим?
Ответа нет, однако спустя мгновение со второго этажа снова раздается крик. Опрометью бросаюсь на звук, обнаруживая миссис Эвердин у кровати старшей дочери. Китнисс лежит мокрая от пота, ее волосы в беспорядке разметались по подушке, а ноги обнажены, согнуты в коленях и раздвинуты. Снова вопль.
Миссис Эвердин бросает на меня мимолетный взгляд и, снова повернувшись к роженице, говорит:
– Кларисса, слава богу, ты здесь. Прим сегодня ночует в городе, а без еще одной пары рук я не справлюсь.
– Пусть она уйдет! – подает голос Китнисс. – Ей здесь не место!
Я мнусь на пороге, не решаясь уйти или остаться. Гордость? Или помощь Сойке? Китнисс не выносит меня и не скрывает этого, ее слова обидны, но… Что если от моих действий зависит жизнь малыша?
– Я к вашим услугам, – наконец говорю я.
Миссис Эвердин поручает мне принести таз с водой и чистые полотенца. Спустившись на кухню, встречаю подоспевшего Хеймитча.
– Она рожает, – сообщаю я, на что получаю короткий кивок.
Избранный бледный, как полотно: он привязан к Сойке, она ему как дочь. От очередного душераздирающего крика я невольно жмурюсь, а Хеймитч начинает наматывать круги вокруг кухонного стола. Пока греется вода, я наблюдаю за избранным, а он неловко поглядывает на меня.
– Я хочу выпить, – сообщает он.
Наши глаза встречаются. С тех пор как мы вместе он не пьет, но…
– Хеймитч… Не думаю, что это хорошая идея.
– Нормальная это идея! – отмахивается избранный. – Иди давай уже, вон вода кипит!
Вздохнув, наполняю таз горячей водой, разбавляю ее до теплого состояния и, прихватив полотенца, возвращаюсь в комнату Китнисс.
Следующие четыре часа превращаются в одну из самых тяжелых ночей на моей памяти: у Китнисс слишком узкие бедра, плод никак не желает разворачиваться, а потом, когда все-таки делает это, все равно не выходит на свет.
Сойка орет, как ненормальная. Ее рука неосознанно сжимает мою, причем так сильно, что, вероятно, будут синяки. Миссис Эвердин держится молодцом, но ее явно беспокоит, что процесс затягивается…
К пяти утра дом наконец-то оглашает детский крик. Я плачу от облегчения, прикрыв рот рукой, а Китнисс почти сразу теряет сознание – ее бедное тело слишком измученно долгими схватками. Миссис Эвердин моет малыша, а потом показывает его мне.
– Мальчик, – говорит она. – У Китнисс и Пита родился сын.
***
– Хеймитч, а если у нас тоже будет сын, он будет похож на тебя или на меня? – спрашиваю я, укачивая на руках Колина.
Избранный, очевидно, не ожидал подобного вопроса, потому что застывает на месте, чуть не подавившись куском булки.
– Риса, это хреновая шутка, – отрезает он. – Поздновато в моем возрасте заводить орущих младенцев.
Он уходит так быстро, что я не успеваю его остановить. Перевожу взгляд на темноволосого малыша, которого держу на руках. Я тоже хочу сына, это такое счастье, когда любовь двоих людей превращается в маленького человечка. У Колина потрясающие небесно-синие глаза отца… Вот бы Питу посмотреть на сына.
Я много раз порывалась отправить ему фотографию ребенка, но Хеймитч каждый раз одергивал меня – с самого начала своей ссылки Пит запретил упоминать о Сойке, да и о ребенке хотел лишь знать, когда тот родится. С тех пор, как я выслала ему документы о разводе, которые подписала Китнисс, мои письма все чаще стали оставаться без ответа. Я теряю ту тонкую душевную связь с Питом, которая появилась между нами пока мы оба жили в Капитолии.
– Кларисса, скорее! Китнисс возвращается! – громким шепотом говорит мне Прим, забегая в комнату.
Она забирает Колина к себе на руки, а я встаю у окна, будто тут и была все время.
Вошедшая Сойка смиряет меня холодным взглядом и, поздоровавшись с сестрой и сыном, уходит в душ. Я отворачиваюсь, глядя сквозь стекло на чистое небо. Бывшая жена Пита – отвратительная мать. Ради того, чтобы заглушить собственную боль, она уходит в лес и пропадает там целыми днями, а ведь могла бы посвятить себя заботам о ребенке. Вздыхаю.