― Почему же ты, Пашенька, не остепенился еще, не женился? ― пристает мама.
― Да вот не складывается как-то, Алексия Михайловна, ― жалуется игриво-легкомысленным тоном Жаров. ― Не довелось еще встретить свою любовь.
И глазами в мою сторону стреляет.
Ту-дум! Ту-дум! Ту-дум! Сердце пускается в неистовый пляс, громоздко пульсирует под яремной впадиной. С чего бы? От радости, что в личной жизни Павла Жарова все не столь радужно?
Я завязываю разговор с женихом мамы, уводя нить повествования от амурных дел к работе, иначе мама бы продолжила наседать и свела бы беседу к детям.
Я никогда так в жизни не боялась разговоров о дочке. И носиться по замкнутому кругу нервотрепки вынуждает страх, что Паша выяснит о Лере. Молюсь всем существующим и несуществующим богам о том, чтобы мама не пустилась в семисотчасовую беседу о том, какая расчудесная и распрекрасная у нее внучка. Умница, отличница, шахматную олимпиаду выигрывала. И за мной есть подобный грешок: хвалиться дочкой. Но не здесь, не сейчас. Не в присутствии непутевого биологического отца моей Лерочки.
Думаю, мама рассказала своему бойфренду о внучке. Но вряд ли Николай Григорьевич при первой же возможности выпалил Паше эту информацию…
Боже, боже, боже, нужно срочно тормозить, иначе улечу кукухой в кювет и расшибусь о паранойю!
― Эй, псс.
Я перестаю массировать переносицу и дергаю головой вверх. Встречаюсь с улыбающейся физионозимой Жарова, сидящего напротив. Мама воркует с Николаем Григорьевичем, держась за руки, они не обращают на нас внимания. Увлечены друг другом настолько, что не заметят, если поблизости взорвется атомная бомба.
― Что? ― шиплю я.
― Почему такая угрюмая?
Ах, как же мерцают глаза негодяя. Я на мгновение теряю бдительность, ловлю флешбеки и переношусь сквозь фантасмагорические абстракции в прошлое девятилетней давности… прямиком в те кошмарные деньги, когда 24/7 в мыслях был он. Павел Жаров. Нон-стоп, блин.
Заправляю за уши каштановые пряди волос и прикладываю усилия, чтобы изобразить вежливую улыбку.
― Тебе показалось. Я не угрюмая.
― Врешь. Так сильно хмуришь брови, что они у тебя в одну сливаются, ― смеется, обводя мановением пальца овал своего привлекательного, породистого лица.
Я прищелкиваю языком и закатываю глаза.
Он подпирает ладонью подбородок и вздыхает тоскливо, не прекращая пялиться на меня с откровенной и раздражающей прямотой.
Почему же так коробит его присутствие? Разве мне не должно быть плевать на него с высокой колокольни? Разве девяти лет оказалось недостаточно, чтобы замуровать имя Павла Жарова и все чувства к нему ― восхваление, окрыляющую влюбленность, преобразовавшуюся в глубочайшее разочарование ― под толстенным слоем вечной сердечной мерзлоты?
― Отлучусь на пару минут, подымлю, ― он встает из-за стола и покидает кухню.
Я делаю глубокий вдох и сползаю вниз по спинке стула. Дышать теперь гораздо легче, словно с его исчезновением от моей груди отлепился гигантский и давящий сгусток негатива.
― Дочь, привези к нам с Колей Лерусика на следующие выходные, ― деловито просит мама, накладывая в тарелку Николая Григорьевича новую порцию запеченного картофеля.
― Да, Влада, я бы хотел познакомиться с девочкой, ― дружелюбно улыбается мне Серпухов.
― Хорошо, ― я микроскопически киваю и перекидываю копну волос с одного плеча на другое. Шея покрывается испариной от прокатившегося по телу волной лихорадочного жара.
Вовремя Жаров свалил подымить.
― И, э-э, ― мужчина смущенно чешет затылок, ― подскажешь, может, чем она любит заниматься? Вряд ли рыбалкой.
― От телефона своего не отлипает, ― ворчит мама.
― Вовсе нет, ― рвусь на защиту Леры.
― Вовсе да, ― мама отмахивается. ― Как ни приду к вам в гости, она из рук его не выпускает. Зрение портит и осанку.