— Хорошо. Значит, завтрак. И он, на удивление, по плану. Сейчас начало седьмого утра. Ты проспала сутки. Но сейчас мы позавтракаем там, где ты хочешь, — он не улыбается мне, потому что не врёт, как я. Я умею наигранно улыбаться, но не он. Если Слэйн улыбается, значит, он хочет этого. Я же… дерьмо. И вот снова я вернулась к этому. А всё было так прекрасно.
— Мне всё равно, — пожимаю плечами и достаю кружки. Я несу их на стол. На нормальный, обеденный стол. Мне так паршиво теперь.
— Энрика…
— Нет, прошу. Не надо лезть в мою душу. Не так я себе представляла этот день. Не так. И я не собираюсь с тобой ссориться, Слэйн. Ты не любишь, когда люди видят твоих эмоций. Я не люблю, когда люди видят мои слабости. Я ненавижу это. Поэтому сделаем вид, что всё в порядке. Наша договорённость не включает в себя разговоры по душам каждый раз, — отрезаю я и тащу на стол поднос. Я ударяю им по столу и возвращаюсь за чайником.
— На самом деле включает. Суть двадцати одного дня в том, чтобы всё было по-настоящему, — замечает спокойно Слэйн.
— Окей. Хочешь по-настоящему? Вот тебе, — показываю ему средний палец. — И вот ещё одно по-настоящему, — показываю второй средний палец. — Достаточно? Или ещё хочешь обсудить что-то?
— Почему ты так злишься, Энрика? Я не понимаю.
— Потому что, — фыркаю я, плюхаясь на стул.
Слэйн садится, как чёртов аристократ. Меня бесит это. Бесит, что я не подхожу ему. Что он будет с другой. Что он не мой. Что всё это дерьмо собачье. Всё это грёбаная ложь!
— Скажи мне, — требует он.
Глубоко вздыхаю и зло смотрю на него.
— Это мои дела, не твои. Это моя свобода, не твоя. И дело в том, что ты связал меня, прекрасно зная, что я ненавижу это, — рычу я.
— Это ложь.
— Нет, — ударяю ладонью по столу.
— Ты очень психуешь из-за чего-то другого. Ты злишься на себя, а говоришь, что я в чём-то виноват. Наручники здесь ни при чём.
— Да пошёл ты на хрен, Слэйн! — Кричу я, подскакивая со стула.
— Сядь, — равнодушный голос меня выводит из себя. Ненавижу его.
— Иди в задницу, — шипя, вылетаю из-за стола и громко топаю к лестнице.
— Энрика, немедленно вернись.
— Иди на хрен.
— Энрика.
— На хрен!
Я хлопаю дверью в спальне и жмурюсь от того, как меня трясёт. Я не знаю, что такое со мной. Я веду себя снова безобразно. Господи, да что такое? Да, я могу ревновать его. Да, я мечтаю о большем. Да, я влюбилась. Но почему я веду себя так отвратно?
Дверь в спальню открывается и на пороге стоит Слэйн.
— Или я привяжу тебя и буду снова изводить, чтобы добиться правды. Или ты мне говоришь сама, — ставит условие он.
— Только рискни, я уйду отсюда.
— Если ты будешь привязана, то никуда не уйдёшь.
— Тогда я сейчас же уйду. Не приближайся ко мне! Слэйн, стой на месте! — Я визжу и запрыгиваю на кровать. Но он наступает на меня. Он забирается на кровать, а я спрыгиваю с неё.
— Энрика, не выводи меня из себя, — рычит он.
— Оставь меня в покое! — Выкрикивая, выбегаю из его спальни и несусь по лестнице.
— Энрика!
— Отвали!
Я бегу к входной двери и поворачиваю замки.
— Не смей! — Его крик бьёт меня по вискам, но я упрямая дура. Я открываю все замки и распахиваю дверь. Меня дёргают за талию назад, и я визжу, но не потому что больно, а потому что на пороге стоял Каван.
— Слэйн!
— Я предупреждал тебя? Я говорил тебе, не стоит меня злить! — Он тащит меня назад, а я с ужасом смотрю на Кавана, удивлённо наблюдающего за нами.
— Слэйн, да мы…
— Да, мы! Вот, в чём причина! Тебе так дерьмово от того, что мы вместе! Ты ни хрена ни во что не веришь! Ты бесишься, потому что тебе чего-то хочется, а ты не говоришь мне! — Слэйн бросает меня на диван. Я подпрыгиваю и с визгом падаю на пол. Рубашка поднимается и оголяет мои бёдра.
— Ты доигралась, Энрика. Ты, мать твою, доигралась, — рыча, он хватает меня за волосы и поднимает. Его рот впивается в мой, и я задыхаюсь. Слэйн опускает руку вниз, ударяя больно меня по ягодице. Я визжу в его рот.
— Хм, мне, конечно, очень приятно наблюдать такую идиллию, но, может быть, не стоит так жестоко мне мстить. У меня набегают кровавые слёзы, — раздаётся насмешливый голос Кавана.
Слэйн весь напрягается и отстраняется от меня.