Запрокинув голову назад, устремил взгляд в небеса и до скрежета зубной эмали сжал челюсть и хлебнул очередную порцию солёной влаги, просочившейся к глотке раздирая миндалины едким рвотным потоком.
Oтпустить любя
Зачем мне мир, в котором нет любви
Где вместо сердца ледяная глыба
И плохи все пути, что привели
Меня к обрыву, на погибель…
Город N. Центральная городская больница
— Пить… Пожалуйста, пить…
Послышались тихие шаги и слипшихся потрескавшихся губ коснулась влажная тряпица или… марля.
Голова гудела так, словно рой пчёл спутал её черепушку с ульем.
Не размыкая век, Вика попыталась приподняться.
— Нет, нет! Вам нельзя вставать! Врач сказал: «Полный покой!» — осведомил взволнованно нежный женский голосок.
— Врач? Какой врач? Где я и что со мной?
— Постарайтесь уснуть. Я вколю вам снотворное. Отдохните.
Голова. Очень болела голова. Глаза, словно залитые воском, отказывались открываться. Кругом полный мрак.
Такая тяжесть. Тяжесть во всём теле.
Мгновение и внезапная вспышка прояснила сознание, словно мощный разряд молнии ударил в самую середину естества и попытался «оживить» ударной волной.
— Дима! Димочка! Где мой сын?! — вырвалось истеричным грудным всхлипом и женщина тут же потеряла сознание.
— Вика, детка, это я — Рома. Ты слышишь меня, лапочка?
«Рома… Рома… мой Рома», — вертелось в голове, словно заезженная старинная пластинка на скрипучем граммофоне.
Всё та же нестерпимая головная боль, но желание увидеть любимое лицо преодолело сопротивление отяжелевших век и Вика с неимоверным усилием открыла глаза. Разлепляя склеившиеся ресницы болезненно поморщилась, пытаясь одновременно пошевелить языком. Тщетно. Он словно приклеенный к нёбу отказывался ворочаться напрочь. Ладно, хотя бы глаза. В туманной дымке проявлялись едва различимые контуры предметов обстановки. Затем, как в объективе, начала настраиваться более чёткая картинка.
— Родная, как же я ждал.
— Ромка, голова… голова очень болит.
— Тише, тише, малыш. Не делай резких движений.
— Почему ты здесь?
— Я? Я ждал, когда ты придёшь в себя. Ты… ты помнишь, что произошло?
Прищуренные глаза, напрягшиеся мышцы лица, а затем застывшая болезненная гримаса передали всю гамму эмоций пережитых в данную минуту измождённой женщиной.
— Сын. Где мой сын? — простонала хриплым вымученным голосом, звучащим так отчуждённо и сдавленно, но Рома незамедлительно подошёл ближе и, обхватив шею Вики тяжёлой рукой, прижал к себе, властно и бескомпромиссно. Уткнувшись перебинтованным лбом в сильное мужское плечо, Вика закашлялась рваными мучительными выдохами.
— Что с Димой?
— Только не волнуйся… ладно?!
— Что с ним?! — отстранилась, переходя на крик и вглядываясь в глубину, обрамлённых густой синевой глаз Романа.
— Его… его нет среди погибших, но… в списке выживших, его тоже нет. Он числится пропавшим. Его ищут, Вика. Ищут.
— Не… нет, нет… почему? За что? — лепетала безжизненным голосом, захлёбываясь слезами, непрерывным потоком катящихся по израненным щекам. Ручейки, тонкими струйками, скользили по ещё не зажившим, воспалённым ранам, неприятно пощипывая. Но разве можно затмить ту боль, что сейчас ковыряет сердце ржавым ножом, вспарывая и выворачивая наизнанку. Нет.
Из воспоминаний Вики
«Дима единственный, самый родной человек. Любимый, сладкий, такой беззащитный. Кровиночка, которая не предаст… ни за что, никогда. Не поступит так, как это сделали родители. Восемь лет назад, они на волне эйфории, что любимая старшая дочь выходит замуж, начали бесцеремонно рулить процессом, устанавливая свои правила и законы. Хоть я и дала тогда согласие Славику, это не отменяло того, что в моём сердце всё ещё жил этот гад… Рома. И глупое сердце абсолютно не волновало, что этот мужчина меня бросил. А как это назвать иначе? А я, желая вытравить его из своей настрадавшейся душонки и лишить этого нахала „постоянной прописки“ в моём сердце, согласилась на этот брак. Мне так хотелось быть счастливой в свои двадцать два и я была уверена, что Слава именно тот человек, кто поможет мне. Он добрый, мягкий, гибкий. Умело лавировал между коварными преградами, уготованными судьбой. Был нежен, романтичен, чем и подкупил на первых этапах знакомства. Клянусь, я была уверена, что смогу полюбить его и стать достойной спутницей. Но годы шли. И даже рождение сына не сблизило на столько, чтобы я смогла полностью довериться этому человеку. Так вот о свадьбе. Я не хотела пышного празднества и мы со Славой собирались просто расписаться. Славик уже тогда был из тех, про кого говорят: „Мягко стелет, да жёстко спать“. Скупость у него видно написана на роду, а потому, уже тогда он трясся над каждой копейкой. И знаете, я даже его не осуждала. В семейной жизни это неплохое качество. Тем более, что я редкостная транжира. Будучи студенткой, подрабатывала в кафе и все свои кровно заработанные расфуфукивала на подарки родителям, сестрёнке оставляя себе только на питание. Вот такая я. Родители, узнав, что свадьбы не будет, точнее гулянки с сотней уевшихся и упившихся в хлам гостей, с песнями да плясками и традиционным мордобоем, невероятно разозлились. Признаться, я даже не ожидала подобной реакции. Но они искренне возмущались и сокрушались о том, что ИХ дочь не может лишить родственников мероприятия по поводу такого важного события. Представляете? А ведь они знали, как тяжело я переживала разрыв с Ромой. Как собирала себя по крупицам. И не хочу сейчас этих пафосных гуляний. НЕ-ХО-ЧУ! Ведь я имею на это право? Или нет? Так вот родители расшифровали всё по-своему. Обидела их дочурка своим решением. И что вы думаете? Конечно же, отношения натянулись, словно струна на плохонькой гитаре и в один из дней с надрывным треском лопнула. С того момента мы и не враги, и не друзья. Просто знакомые люди. Представляете? Я человек коммуникабельный и всячески пыталась сгладить углы. Тщетно. Их любимицей стала Карина — моя младшая сестрёнка. Она-то и свадьбу отгрохала на сто с лишним персон, чем утешила приунывших родителей, и внучку им родила — Ирочку. А мы с сыном, вроде как и не родные».