— Отдохнула немного, — выдыхаю нейтрально. — Главное, что у вас всё хорошо.
— Всё отлично. Не переживай. Работай, я тебя вечером жду на связи.
— Обязательно.
Сбрасываю звонок, кладу телефон в карман.
А внутри будто потеплело. Немного. Совсем чуть-чуть. Но хватит, чтобы дотянуть до смены.
Я выхожу на перекрёсток. Тот самый поворот, где город снова поглощает тебя: машины, люди, запах кофе из киоска, спешка, сигналы, реклама, шум.
***
Захожу в здание. Лифт скрипит, как будто знает что‑то, чего не знаю я. Поднимаюсь в сестринскую — пусто. Где мои вещи? Их нет. Полки, где раньше стояла моя сумка, чистые, как после зачистки.
Меня уволили? Дымов решил меня ликвидировать? Это мне за отказ?
Холодный липкий страх стекает по позвоночнику. Дышать тяжело, будто кто-то поставил мне на грудь бетонную плиту. В голове крутятся слова Софы:
«Отсюда не увольняются. Отсюда — только на тот свет. Или в другую страну. Под другим именем».
Я хватаюсь за стол, чтобы не упасть. Сердце колотится, как пойманная птица.
Дверь сестринской тихо открывается. Заходит Девяткина.
– Канчаловская, тебя главный вызывает, – говорит она с таким выражением, будто смотрит на приговорённую. В голосе — странная нотка, зависть? Или облегчение, что сегодня не её очередь?
– Сергей Иванович? – уточняю, хотя уже знаю ответ.
– Нет. Дымов.
Сердце уходит в пятки. Я почти не слышу Девяткину. Подхожу к кулеру, делаю глоток ледяной воды — она режет горло, но это лучше, чем паника. А потом иду. К Дымову.
Иду на расстрел. Только бы не в прямом смысле.
Стучу. Молчание.
Секунда. Две.
И вдруг дверь резко распахивается. Меня втаскивает внутрь чья‑то огромная рука. Дверь за спиной с глухим хлопком захлопывается. Меня прижимают к дереву. И надо мной нависает ОН.
Дымов. Смотрит жадно, как хищник. В его глазах — странная смесь голода и азарта.
– Пусти! – упираюсь руками в его грудь. Под тканью рубашки чувствую жар его тела. – Что происходит? Где мои вещи? Я уволена?
– Нет, – его ладонь, огромная, скользит к моей талии и сжимает. Взгляд опускается на мои губы.
– Тогда какого черта? – отворачиваюсь, чтобы он не коснулся.
Собираю остатки сил, наступаю ему на ногу, вырываюсь из лап хищника
Он морщится, но голос у него ледяной:
– У тебя повышение.
Я пятюсь. Между нами теперь два метра, но кажется, что он всё равно близко.
– Какое ещё повышение? – слова еле говорю.
– Моей будешь, – он говорит это спокойно, как будто предлагает чашку кофе выпить. – На столе дополнительное соглашение к твоему контракту. Подпиши.
– Что? Ты с ума сошёл! – я сжимаю кулаки. – Этого не будет.
– Не верещи, – он слегка прищуривается. – Поработаешь моей личной медсестрой. С допуслугами.
– Что значит «допуслуги»?
– Не маленькая. Сама знаешь, – подмигивает и делает шаг.
Я отступаю, натыкаюсь на край стола. Столешница под пальцами холодная, как лёд. Дальше — некуда. Ловушка захлопнулась.
– Ты же не можешь быть настолько мерзким… Пожалуйста… – голос срывается. Это уже не страх, это отчаяние.
Тишина. Секунда. Две.
– Что будет, если я откажусь?
– Увольнение, – ровно отвечает он.
Я расширяю глаза. Увольнение? Или… что-то хуже?
Он это сделает. Он способен.
В голове вспыхивает образ: моя дочь.
Её маленькие руки. Её голос: «Мама, ты придёшь?»
Если бы не она, я бы предпочла умереть. Но если меня не станет, кто её защитит? Кто скажет ей, что мир всё-таки бывает добрым?
Это, наверное, самый страшный кошмар для любой матери — уйти и оставить ребёнка одного.
Без себя.
Глава 21.
Михаил.
Она застыла. Стоит, как вкопанная, будто мир вокруг сжал её в тиски. Руки — в кулаки, ногти врезаются в ладони, губы дрожат, а глаза мечутся — влево, вправо, по полу, по стенам, в потолок. Только не на меня. Её взгляд избегает моего. И правильно делает.
Она ведь прекрасно знает, куда попала.
Знает, что отсюда не уходят. Здесь не бывает увольнений по собственному. Здесь не пишут заявление и не хлопают дверью. Лишние свидетели — это риск. А риск никто не любит.
Вот и сейчас… Смотрим, девочка.
Сможешь ли переступить через свои красивые, гордые принципы? Через то, что ты там себе понапридумывала?
Каждый прогибается.
Каждый, когда дело касается собственной шкуры.
И ты — не исключение. Хоть и делаешь вид, что особенная.
Вот скажи мне сейчас, что не станешь играть по моим правилам. Что готова сдохнуть, но не прогнёшься.
Тогда, честно, охуею. Зауважаю. Может, даже отпущу. Без угроз, без грязи. С простым обещанием молчать.
Но… она молчит. Не бунтует. Не бросает в меня горящие фразы. Только стоит, выдыхая дрожащим голосом:
— …Хорошо.
Тихо. Едва слышно.
Как будто каждое слово ей — ножом по сердцу.
Губы её побелели, подбородок подрагивает. Кажется, вот-вот заплачет. Но нет — голову поднимает вверх, будто гордость ещё дышит. Не хочет показать мне свои слёзы.
Не люблю, когда баба плачет. Серьёзно. Меня это не злит — наоборот, внутри как-то корёжит. Неловко. Неуместно.
Чёрт с ней, с гордостью. Лишь бы не рыдала.
— Вещи твои вон там, — киваю на угол кабинета, где уже подготовили её рабочее место.
Стол, кресло, ноутбук, шкафчик. Всё по регламенту. Халат, перчатки, стерильный набор.
Добро пожаловать в ад, дорогуша.
А я стою, смотрю на неё — и что-то внутри скребёт.
Если быть честным, я разочарован.
В глубине души я хотел, чтобы она сказала "нет".
Чтобы посмотрела прямо мне в глаза и пошла к двери.
Чтобы не сломалась.
Чтобы хоть одна оказалась не такой, как все.
Но нет. Всё по шаблону.
— Можно… — вдруг говорит она. — Можно я начну с завтрашнего дня?
Голос твёрже. Глаза всё ещё блестят, но уже не бегают. Смотрит на меня прямо, с какой-то тихой яростью. Почти с отвращением.
Хорошо. Ненавидь. Это даже интересней.
— Причина? — спрашиваю спокойно, делая шаг вперёд.
И ещё шаг.
Пока между нами не остаётся воздуха. Только запах — её запах. Свежий, лёгкий, почти наивный. Точно не отсюда. Не из этого мира.
Я втягиваю его глубоко, наслаждаюсь. Не могу удержаться. А зачем?
Она согласилась.
Значит — моя.
Молча поднимаю руку, касаюсь пальцами её подбородка. Поворачиваю лицо к себе. Она не отстраняется, не дергается — только напрягается вся, как струна.
И тогда я целую.
Резко.
Коротко.
В губы — сладкие, но сжаты в линию.
Ответа нет. Она не целует в ответ. Но и не отталкивает. Не осмеливается. Боится? Или просто не видит смысла?
Я отстраняюсь, смотрю ей в лицо. Там всё написано: страх, злость, растерянность. Но не слабость. И это… интригует.
— Ладно, — выдыхаю. — Иди.
Голос ровный. Как будто ничего не было.
— Отдохни. Привыкни к мысли, что теперь ты — здесь.
Что теперь ты — моя.
Она не отвечает. Просто разворачивается и уходит, не оглядываясь.
Плечи — прямые. Шаг — уверенный.
Пока ещё держится. Пока ещё дышит.
А я смотрю ей вслед и думаю — интересно, сколько продержится?