— Дарья, — перебил он, и мне пришлось заткнуться.
Он выпрямился, сделал шаг ко мне, и голос стал ниже:
— Я никому ничего не должен.
Он усмехнулся уголком губ. Как будто я его развлекала.
— Сраный эгоист! – выкрикиваю раздражённо. — Она же твоя невеста!
— Дарья! Я хочу, чтобы ты не совала свой красивый носик туда, куда не просят, — сказал он уже жёстко, без тени иронии. — Ясно?
— Понятно, — выдохнула я. — Ты всё сказал.
Я резко обернулась, прошла к столу и почти бросилась в кресло. Руки сами собой забегали по клавиатуре — я судорожно искала какую-нибудь работу, любое задание, лишь бы занять себя, не смотреть на него, не думать.
Так прошёл почти весь день — в молчании, в клацающих клавишах, в гулкой пустоте между нами.
А потом он вдруг поднялся. Без слова подошёл, тихо закрыл крышку моего ноутбука, взял с кресла мою сумочку и коротко кивнул в сторону двери.
Я не спросила, не возразила. Просто встала и пошла за ним.
Коридоры были почти пусты, больница начинала замирать в вечерней тишине. Мы шли к выходу, когда он неожиданно остановился и вслушался.
— Слышишь? — спросил он.
Я прислушалась. Где-то совсем рядом — будто приглушённый всхлип, еле уловимый.
— Кто-то плачет? — предположила я.
Он резко ускорил шаг, направляясь к кладовке в конце коридора. Подошёл. Дёрнул за ручку — дверь была заперта. Но внутри кто-то был. Шорох. Едва слышный, но реальный.
— Держи, — он сунул мне сумку и навалился плечом на дверь. Та скрипнула, потом поддалась, с треском распахнулась, и со звоном что-то металлическое покатилось по плитке.
Я шагнула вперёд — и замерла.
В тусклом свете старой лампы, надетой на ржавую штангу, на старом складном стуле сидела медсестра. Молоденькая. У ее больничного халата не было пуговиц, ткань мятая. На щеках размазанная тушь, лицо заплаканное. На коже — на руках, на шее — темнели свежие кровоподтёки.
Я не знала, что делать. Слова застряли где-то в горле. Но Дымов — нет.
Он втолкнул меня внутрь, захлопнул за нами дверь и тут же опустился перед девушкой на корточки. Молча достал из кармана белый носовой платок и протянул ей.
— Кто это сделал? — спросил он, голос ровный, но в нём — сталь.
Девушка только покачала головой. Ни слова. Словно язык отнялся.
Но потом, через долгую, натянутую тишину, прошептала — тихо, сбиваясь.
— Я... Я пришла просто поставить капельницу. А он... начал приставать. Деньги предлагать. Я сказала нет. Тогда... он схватил меня. Толкнул на койку...
Её губы задрожали, и из глаз снова хлынули слёзы. Она зарыдала — громко, беззащитно.
А Дымов резко выпрямился. В нём что-то изменилось — будто весь воздух в комнате сгустился. Челюсть сжата так, что по лицу заходили желваки, руки стиснуты в кулаки, вены — словно струны.
Я слышала, как скрипят его зубы. Он не просто злился — он был на грани.
Я сама задрожала. На автомате полезла в сумку, нашла бутылку воды и, подойдя, подала девушке. Потом села рядом и осторожно обняла её за плечи.
— Мы должны вызвать полицию, — сказала я, глядя на него.
Он стоял неподвижно. Лицо пылало гневом.
— Никакой полиции, — глухо ответил он.
— Ты серьёзно? — не поверила я своим ушам. — В твоей больнице такое происходит! Хотя… чего ждать от пациентов, у которых тюремная камера — второй дом.
Я сказала это резко, нарочито. Хотела задеть. Разбудить.
Но он и не дёрнулся. Просто посмотрел на девушку, и голос его вдруг стал другим — тихим, почти нежным:
— Прости, — выдохнул он. — Прости, что это место оказалось для тебя небезопасным. Это... не останется безнаказанным.
Он развернулся и вышел, шаг — тяжёлый, напряжённый, словно в нём кипела буря.
А я осталась. С девушкой, с болью, с ужасом в воздухе.
Глава 31.
Дарья.
Сестринская утопала в тишине.
Только ровное дыхание спящей девушки да глухое жужжание вентиляции под потолком.
Я наклонилась, поправила сползший плед — тёплая ткань шуршала под пальцами.
Агнесса шевельнулась, ресницы дрогнули, но лицо оставалось спокойным.
Наконец-то. Хоть какое-то облегчение.
Жалость сдавила грудь.
Какой ад она пережила? Какое унижение? Я даже представить не могла.
Я отступила и медленно опустилась на стул.
Кружка обжигала ладони, но я пила — горячий кофе, горечь, и всё внутри сжималось сильнее.