Теперь уйти — невозможно.
Я видела, слышала, знала.
А значит — отвечаю.
Хотя бы за то, чтобы она спала спокойно.
Резкий скрип двери заставил сердце подпрыгнуть. Капля кофе брызнула на рукав.
— Даша! — шёпотом, но всё равно слишком громко, выдохнула Софа, влетая в комнату.
Я подняла палец к губам:
— Тише, — кивнула на койку. — Она уснула.
Софа застыла, осмотрелась, потом тихо прикрыла дверь и подошла ближе.
В её глазах читалась тревога, страх.
— Это правда? То, что говорят?
— Правда, — выдохнула я. — И, поверь, хуже, чем все думают.
Несколько секунд — только тиканье настенных часов.
Софа сглотнула:
— Я видела Дымова. Шёл по коридору, как будто сейчас стены рухнут. Лицо... каменное.
Я усмехнулась, коротко, зло:
— И что с того? Его злость никому не поможет.
— Даш... — тихо, предостерегающе.
— Что, Даш? — я резко подняла голову. — Он отказался вызывать полицию!
Голос предательски дрогнул. Я бросила взгляд на спящую Агнессу, понизила тон:
— Девушку изнасиловали, а он просто... ушёл. Словно это не его дело. Великолепно.
Софа покачала головой, устало, как будто объясняла очевидное:
— Ты не понимаешь.
— Просвети.
Она наклонилась ближе, почти шептала:
— Здесь нельзя полицию. Ни при каких обстоятельствах. Если хоть кто-то узнает — под ударом будут все. Даже мы с тобой. Но, Даша... — в её голосе прозвучала странная уверенность. — Дымов не оставит это просто так. Поверь, тому, кто это сделал, полиция покажется раем.
Я сузила глаза:
— Откуда ты это знаешь? У нас уже были... такие случаи?
— Нет, — тихо ответила она. — Потому что никто не осмелился бы.
— В смысле — не осмелился?
— Здесь его боятся. — Софа опустила взгляд. — Бандиты, рецидивисты — все. Он для них не просто глава больницы. Он... как закон. Никто из них не посмеет гадить на его территории. Все знают: Дымов за своих рвёт без суда и следствия.
По коже пробежал холодок.
Я ощутила, как внутри что-то нехорошо шевельнулось — смесь страха и любопытства.
— Господи... во что я ввязалась, — прошептала я, закрыв лицо ладонями. — Всё это не больница, а какой-то рассадник безумия.
— То, что случилось с Агнессой - это единичный случай, — тихо ответила Софа. — Говорят, тот пациент — залётный. Не из наших. Не знал, с кем связался.
Я медленно опустила взгляд в чашку.
На тёмной глади кофе отражалась тусклая лампа и моё лицо — усталое, злое.
Если Софа права...
то ночь закончится для кого-то плохо.
Очень плохо.
Через полчаса я вышла из сестринской — просто пройтись, перевести дух, дойти до туалета. Коридор был пустой, тусклые лампы мерцали, воздух стоял тяжёлый, больничный.
И вдруг — шаги.
Я сразу узнала походку Дымова — уверенную, хищную, будто земля сама расходилась под его шагами. Рядом с ним — Григорий, начальник охраны, массивный, молчаливый, с лицом человека, который умеет исполнять приказы без вопросов.
И Сергей Иванович. Его друг. Его правая рука.
Я инстинктивно прижалась к стене и спряталась за угол.
Они прошли мимо, не заметив меня, и свернули в сторону палаты. Той самой. Того «пациента».
Сердце гулко ударило в грудь.
Мне следовало идти дальше. Просто пройти. Не смотреть. Не знать.
Но взгляд сам зацепился за приоткрытую дверь.
И всё. Меня словно прибило к месту.
Я застыла, не в силах отвести глаз.
В палате двое мужчин держали пациента под руки, прижимая к койке, а Дымов наносил удары — короткие, точные, выверенные.
В живот. В лицо. Ещё раз. И снова.
Глухие звуки ударов смешивались с сиплыми хрипами. Кровь брызгала, слюна стекала по подбородку, а тот — тот, кто всего час назад унижал и крушил чужую жизнь, — теперь был превращён в скомканную, дышащую боль.
— Она ведь чья-то дочь, уёбок ты! — выдохнул Дымов, и в этом рычании не было ни капли самообладания — одно сплошное бешенство. Он влепил очередной удар, с таким звуком, будто ломал не кость, а сам воздух.
Я вздрогнула. Пальцы побелели от напряжения, сердце билось в горле.
Зачем я стою? Зачем смотрю это? Зачем вообще здесь?
— Но не твоя же, — прохрипел тот, плюнув кровью, — не твоя…
Дымов резко схватил его за волосы, дёрнул голову вверх.
Глаза — тёмные, холодные, как бездна.
— Будь это моя дочь, — сказал он, глухо, почти шепотом, — я бы заставил тебя жрать собственные яйца.
Я едва не вскрикнула. Воздух стал вязким, будто густая смола.
— Убьёшь меня? — прошипел изуродованный мужчина, губы дрожали, кровь сочилась сквозь зубы.
Дымов усмехнулся — тихо, зло, с хрипотцой.
— Убить? Размечтался, он повернул голову к Сергею Ивановичу. — Серый, отрежь ему причиндалы. Профессионально. Как врач.