— Что?! Нет! Что вы делаете?! — заорал тот, но руки его держали крепко.
Я закрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, и отшатнулась к стене.
Мир будто качнулся, стены поплыли.
А потом — мужской крик.
Резкий, пронзительный, нечеловеческий. От боли, от страха, от осознания.
Я зажмурилась, отвернулась к палате спиной, но не могла не слышать.
Этот вопль будто прорезал пространство — до костей, до сердца.
Жестоко.
Да.
Но то, что он сделал с Агнессой… — не менее чудовищно.
Но имел ли права Дымов быть судьёй? Для меня было правильным - вызвать полицию...
— Теперь ты даже если захочешь — не сможешь, — глухо сказал он, и дверь хлопнула.
Я стояла, дрожала, не чувствуя ног.
Сквозь гул в ушах слышала только собственное дыхание.
— Долго ты здесь простояла? Не стоило..., — слышу за спиной голос Дымова, вышедшего из палаты.
Я медленно оборачиваюсь, сглатываю ком в горле, но слов не нахожу.
Он прав — мне действительно не следовало здесь быть.
— Руки обработаешь? — тихо спрашивает он, показывая на разбитые костяшки.
Я только киваю и, не глядя, быстро направляюсь к нашему общему кабинету.
Глава 32.
Дарья.
Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Концентрируюсь на царапинах, на ободранной коже, на запахе спирта. Ватка дрожит в пальцах и не от страха, просто руки почему-то не слушаются.
— Терпи, — шепчу почти беззвучно, хотя он и так молчит, как будто всё это не про него.
Кожа под ваткой горячая, живая. Я капаю зелёнку, и яркое пятно расплывается по шершавым следам ссадин. Он даже не морщится. Сидит неподвижно, будто камень. Только глаза… Смотрят прямо, спокойно, но в этом спокойствии есть что-то тёплое, непонятное.
Я дую, чтобы не щипало. Воздух касается его кожи, и почему-то у меня сердце сбивается с ритма. Глупость. Просто устала, наверное.
Он вдруг берёт мою руку. Осторожно, будто боится спугнуть. Его пальцы обхватывают мои — тёплые, уверенные. Это длится всего мгновение, но мне кажется, будто время остановилось. Что-то расползается внутри и это не боль, не страх, а какое-то странное, тихое тепло.
Соберись мать твою! Он только что избил человека! Пусть даже самого гадкого, но человека.
Я не понимаю, что происходит, и потому резко выдёргиваю руку.
Он лишь слегка усмехается — устало, почти с грустью. И не злится. Просто смотрит, как будто знает обо мне больше, чем я сама.
– Закончили! – хрипло произношу я, захлопывая аптечку быстро встаю.
Иду к шкафчику, чтобы положить её обратно.
Слишком часто она в последнее время используется, черт возьми.
Дымов устало потер лицо ладонями, выдохнул и сказал тихо, но твердо:
— Ты бы на моем месте сделала по-другому?
Я поморщилась. Даже не знала, что ответить, но слова вырвались быстрее, чем я успела подумать:
— Нормальный, адекватный человек отдал бы всё правосудию — полиции, судам, другим органам! А ты... — я осеклась, едва удержавшись, чтобы не сорваться на оскорбления.
Он чуть склонил голову, уголки губ дрогнули.
— Тогда бы я, мой друг, — произнёс с горькой усмешкой, — все работники клиники и ты в том числе давно сидели бы за решёткой. Девочка, я действую по ситуации.
— Это неправильно! — я почти выкрикнула. — Да кому я вообще объясняю? Вся твоя жизнь — сплошная череда неправильных решений! Беспринципная!
— Опять ты со своими принципами, — он нахмурился, голос стал жёстче. — Уймись. Каждый когда-нибудь их нарушает. Ради себя, ради тех, кого любит, ради того, кто дорог. Тебе ясно? И ты не исключение! Ты контракт подписала, почему?
Он шагнул в мою сторону, думая, что знает ответ на этот вопрос, но ошибался...
Я сжала кулаки, ведь сказать было нечего.
Он ведь прав в одном. Я здесь, потому что нужны деньги на лечение папы.
Я здесь — из-за дочери.
Ради неё я готова на всё. На всё, черт возьми.
Горы сверну!
Отступаю на шаг, опускаю голову. Между нами повисает тишина — вязкая, гнетущая.
Минуты тянутся, пока он не произносит своим до боли спокойным голосом:
— Я отвезу тебя домой. Собери вещи.
— Но... — хотела возразить, но его взгляд — холодный, уставший, словно отрезал возможность сопротивляться.
Я лишь молча кивнула.
В дороге стояла тишина. Только шум шин по асфальту и редкие вспышки фар.
Я смотрела в окно и понимала: все его угрозы — пустые. Контракт лишь формальность.
Он не тронет меня.
Никогда не возьмёт силой. Не потому, что не может, а потому что не сможет.