На секунду кажется, что она хочет что-то спросить, но тут же передумывает и снова утыкается в монитор, делая вид, что ничего не видит. Умная девочка.
Из-за приоткрытой двери слышится рык. Не голос — именно рык.
Дымов.
Я узнала бы его интонацию среди тысячи.
И, кажется, пиздюлей сейчас получает Лев Валентинович.
— Я не думал… — мямлит он где-то внутри.
— Очень плохо, что ты за годы работы здесь так и не научился пользоваться своими мозгами! — голос Дымова режет воздух, как нож. — Пошёл нахрен отсюда! Если с ней что-нибудь случилось, ты первый в очереди на похороны, понял?!
Раздаётся грохот — будто что-то тяжёлое опрокинули, затем звон и приглушённый мат.
— Блядь, — выдыхает мой охранник, и я чувствую, как у него дрожит рука. Он боится. Чёрт, он реально боится.
Потом, собравшись, он стучится и получает разрешение войти.
Лев Валентинович выходит первым — красный, взъерошенный, униженный. Даже не смотрит на меня, просто проходит мимо, как будто меня не существует.
Мы входим в кабинет.
Дымов стоит посреди комнаты, спина напряжена, глаза горят.
Он молчит. Только смотрит.
Я не успеваю даже слова сказать, как он подходит ближе и, не стесняясь, осматривает меня с ног до головы. Медленно, придирчиво, будто проверяет целостность товара. Пальцы касаются руки, плеча, щеки. Я замираю, не смея пошевелиться.
— Это что? — наконец произносит он, глядя на охранника.
Тот непонимающе моргает.
— Что?..
Дымов резко хватает мою руку и поднимает вверх — на запястье краснеют следы его пальцев, глубокие, болезненные.
— Это, — произносит Дымов, — что такое?
Охранник бледнеет.
— Я… я не рассчитал силу, когда вёл её сюда…
— Ничего страшного, я в порядке, — пытаюсь вмешаться, но Дымов резко обрывает:
— Молчи.
Я замираю. Он больше не смотрит на меня — только на охранника. Тишина становится невыносимой. И вдруг — щёлк!
Звук пощёчины разрывает воздух. Громко. Звонко.
Я вздрагиваю.
Охранник даже не дернулся. Только голову опустил, будто принял наказание.
— Прекрати! Что ты делаешь?! — срываюсь я.
— Никто не смеет к тебе прикасаться, — рявкает Дымов, и в его голосе ледяная ярость. — Никто.
Он бросает короткий взгляд на охранника.
— Ты свободен. Убирайся. И чтобы я тебя больше не видел.
Дверь за охранником захлопывается с глухим звуком, и кабинет тонет в тишине.
Я чувствую, как колени подгибаются, и делаю шаг назад.
Дымов смотрит на меня.
Слишком внимательно. Слишком долго.
— Садись, Дарья, — говорит он наконец. — Нам нужно поговорить.
— О чём? — спрашиваю, всё ещё не садясь; ноги сами перебирают шаги, будто хотят убежать. Не хочу выглядеть покорной.
Он взрывается — ладони с глухим стуком бьют по столу, вибрация идёт по полу, я вздрагиваю, но не опускаю взгляда. Не как его подчинённые.
— Какого чёрта ты туда поехала?! — ревёт Дымов, лицо налилось кровью, жилы на шее вздулись. — Ты понимала, что там творится? Ты знала, с кем имеешь дело?
Слова сами вырываются из меня, резкие, горячие:
— Откуда мне было знать? Я думала — помощь, перевязать, увести… Никто не говорил, что там такое. А ты знал, что там человека пытали?
Он хмыкнул, голос стал колючим.
— Нет. Это не моё дело. Знаешь поговорку — меньше знаешь, крепче спишь. И не суй свой красивый нос туда, куда не следует.
Поверить не могу! Как можно о таком спокойно говорить?
Его тон — и упрёк, и предупреждение. В груди закипает раздражение. Я отвечаю, чтобы не показать страх:
— Это мой нос. Куда хочу — туда и пихаю.
Он рассмеялся, но смех был ядовит.
— Ты сумасшедшая. Со своими правильными понятиями на жизнь ты могла пулю в лоб схлопотать. Ты там начала поучать их, что и как делать, верно?
Холод пронзает меня. Как он узнал? За какое время он изучил меня вдоль и поперёк?
— Со мной всё в порядке, — выдавливаю ровно, — не драматизируй.
Он прищурился, будто взвешивал правду и ложь. Потом сказал тихо, но с угрозой, которая ощутима физически:
— Ещё бы с тобой было не в порядке. Убил бы их всех, если бы...
— Хватит! — врываюсь я. — Больше не поеду на ваши «задания». Одного раза хватило. Ты всё сказал? Могу идти?
Он следит за моими движениями, как страж.
— Куда? — контролирует он.
Я решаю сыграть на раздражении, выпалив язвительно, потому что иначе взорвусь:
— Пойти пописать. Штанишки хочешь помочь снять? — слова рвутся, острые как лезвие.
На секунду он застыл, потом ответил непоколебимым голосом: