Я застываю, ладони ещё на его груди, дыхание сбивается.
— Слушаю, — произносит он в трубку.
Не знаю, что там говорят, но его лицо меняется на глазах. Как будто вся кровь разом ушла вниз, оставив кожу мертвенно светлой. Глаза — холодные, пустые. Челюсть снова сжимается, но теперь по-другому. Тревожно.
— Что-то случилось? — спрашиваю я, чувствуя, как неприятный холодок ползёт по спине.
— Ничего, — сухо отвечает он и наконец отходит, убирая телефон в карман.
Но я вижу.
Он врёт.
И это «ничего» звучит куда страшнее любого «всё плохо».
Глава 42.
Михаил.
Дочь.
У меня есть дочь.
Ещё вчера её не было в моей жизни — по крайней мере, я так думал, — а сегодня она уже существует. Реальная. Живая. Маленькая. Моя.
И внутри меня всё переворачивается: от оглушающей радости, такой яркой, что перехватывает дыхание, до ледяного ужаса, который впивается в рёбра острыми зубами.
Радость — как вспышка света, зажигающая новое.
Страх — животный, древний, такой, который пробуждается в человеке, когда он вдруг понимает, что есть кто-то маленький, кто полностью зависит от него.
Я никогда не планировал детей с такой жизнью, как у меня.
Не хотел, чтобы кто-то мог использовать ребёнка как рычаг давления, как слабое место.
В моём мире — тёмном, зыбком, полном тех, кто прячет нож за улыбкой — есть люди, которые никогда не тронут женщину или ребёнка.
Но есть и другие.
Настоящие уроды, которые способны на всё.
И сейчас мой страх совсем не абстрактный. Он обоснован.
Подтверждён.
Потому что звонок с номера Серого ударил меня под дых, как боковой, от которого теряешь ориентацию.
— Тик-так, затикали часики… — разливается мерзкий голос Тихого. У него прозвище такое — потому что внешне он спокойный, тенью ходит, почти бесшумный. Но если «Тихий» появился — значит, пришёл по делу. И дело это всегда плохое. — Дымов, друг твой у нас.
У меня сердце опускается куда-то в живот.
— А знаешь почему? — продолжает он. — Потому что медсестричка твоя ментам на нас настучала.
Горло моментально становится сухим.
Вот он — тот самый заказ, на который по ошибке отправили Дашу. Без моего ведома, без моего контроля.
И теперь…
Я стискиваю зубы так, что челюсть хрустит, кулаки сводит до боли.
Молча слушаю их условия.
Чтобы освободить друга.
Не просто друга — правую руку. Брата, которого я сам выбрал. Человека, за которого я бы жизнь отдал. И отдам, если понадобится.
Если его не станет… я этого не переживу. Никогда себе не прощу.
Я нервно сглатываю, пытаясь собрать мысли в кучу, но в голове один сплошной рёв.
— Что-то случилось? — слышу голос Даши.
Случилось?
Случилось, блядь!
Я злюсь на неё так, что внутри всё кипит, но не могу её обвинить. Она поступила так, как считала правильным. Так, как её учили.
Она вся такая… правильная. До мозга костей.
Девочка, тебе бы жить обычную человеческую жизнь, не зная ни меня, ни моих тёмных дел, ни этого дерьма.
Лучше бы ты меня никогда не встретила.
— Ничего, — отвечаю коротко. Сухо.
Лгу. Конечно.
Ну что я ей скажу?
Что она подставила влиятельных людей?
Что сейчас они шантажируют меня?
Что могут добраться до тех, кто мне важен?
Она делает шаг ближе.
— Точно? — переспрашивает и кладёт свою тёплую ладонь мне на плечо.
Тепло от её прикосновения расползается по коже, как мягкое электричество. На секунду становится легче дышать, будто она удерживает меня от падения в пропасть.
Ох, девочка… беда ты моя.
Лучше бы я мог оттолкнуть тебя.
Но я уже вляпался. По самые края.
Ты в голове у меня двадцать четыре на семь. И теперь ещё… ребёнок. Наш.
Я выдыхаю и выдавливаю:
— Значит так. Остаёшься здесь. В город не возвращаешься. Сиди у родителей. Со мной не связываться, даже если я сам буду звонить. Поняла?
Она моргает, и глаза становятся ещё больше — испуганные, растерянные.
— Что?.. Почему? — её голос дрожит. — Ты же пару минут назад говорил другое. Значит, что-то случилось, и ты мне не рассказываешь.
Случилось.
Случилось, блядь, так сильно, что хочется выть.
Хочется разбить стену кулаком, кричать, сорвать голос. Но я хватаю себя за горло изнутри и выталкиваю это бешенство глубоко-глубоко, чтобы не сорваться на неё.
Я отворачиваюсь, уже собираясь уходить, но…
Перед тем как уйти, меня накрывает одно-единственное желание.