Сильное.
Неостановимое.
И я делаю это.
Молча. Без разрешения. Без предупреждения.
Я впиваюсь губами в её губы.
Жадно.
Грубо.
Как человек, у которого забирают всё, и он успевает ухватить хотя бы это.
Она мягкая, тёплая, растерянная на вдохе. Я прижимаю её ближе, сминаю её губы своими, будто хочу запомнить вкус, впитать его в кровь, оставить на языке на всю оставшуюся жизнь.
Поцелуй — как последняя сигарета перед казнью. Рваный. Горячий. Полный того, что я не могу сказать словами.
И когда я всё-таки отрываюсь, то сразу разворачиваюсь и ухожу широким шагом, пока не сорвался, не передумал, не признался ей во всём.
Пока у меня ещё остались силы держать её подальше от своей тьмы.
Глава 43.
Михаил.
Когда дверь за моей спиной закрывается, будто захлопывается и что-то внутри. Гулко. Болезненно.
Я быстро спускаюсь по ступенькам, будто бегу от самого себя. От того, что творится в груди. От желания развернуться, вернуться к ней, сказать ей правду — всю, целиком, без фильтров. Но правда может её убить.
И потому я давлю её глубоко внутрь. В самые тёмные углы, где она скребётся, кусает, шипит, но я держу.
Пока могу.
На улице сыро, вечер давит низким небом. Я втягиваю воздух, будто пытаюсь привести себя в порядок. Пальцы всё ещё дрожат от того поцелуя. Губы горят — словно я потерял что-то важное, но кожа ещё помнит.
Дурдом. Я веду себя как подросток, а должен быть холодным, расчётливым, собранным. Сейчас нельзя иначе. Серый — у них. А я распадаюсь здесь из-за её взгляда, из-за того, как она дышит рядом.
Смешно и страшно.
Телефон вибрирует в кармане, как заноза под кожей.
Я даже доставать не хочу — и так ясно, кто звонит.
Тихий.
— Да? — бросаю в трубку, не утруждая себя вежливостью.
— Ты ничего не ответил… — голос у него ровный, но я слышу вторую нотку. Тонкую. Опасную. Тревогу.
Он понимает: если Серому сделают больно… я разнесу их всех к чертям.
Чёрт бы их побрал… Что он вообще хотел услышать? Их условия невыполнимы в таком виде.
Он перечислял их холодно, будто речь о списке покупок:
Первое: освободить из тюрьмы их людей. Это легко. Пара звонков — и их вытащат.
Второе: жениться на Олесе. Вот это странно. Тихому мой брак в гробу не сдался. Значит, инициатор не он.
Значит — Давыдов. Только он мог устроить похищение Серого, застать его врасплох, передать Тихому.
Это условие выполнимое… но оно мне поперёк горла. Как кость.
Третье: «отдать медсестру».
Отдать им Дашу. Живую. На растерзание. На «воспитание». Чтобы те ублюдки сломали её, как ломают игрушки.
Нет.
Никогда.
Даже если меня разорвут на части — её я не отдам.
Скорее сам сдохну.
Поэтому в голове уже крутится безумная идея. Настолько безумная, что Серый бы за неё по лбу мне дал.
Если, конечно, останется кому давать.
Я нервно сглатываю, сжимаю телефон так, что пластик трещит, и резко отвечаю:
— Ваших людей выпустят завтра утром.
Пауза.
— А насчёт остального… Я обсужу это с Давыдовым. Ведь он и есть инициатор похищения. Верно?
Злоба сквозит в голосе, хрипит в горле. Я слышу собственное дыхание — тяжёлое, рваное.
На другом конце — гробовая тишина.
Попал, сука?
Я угадал.
Ты не тот, кто мстит через баб.
А вот Давыдов — да. Он способен. Ему по кайфу ломать чужие жизни ради своих схем.
— Чё молчишь, сука? Давыдов руку приложил? — рявкаю так, что у меня горло режет.
Но…
В ответ только гудки.
Урод.
***
Я бросаю телефон на сиденье и вдавливаю педаль газа в пол.
Мотор взвывает.
Машина рвётся вперёд, как разъярённый зверь.
Асфальт размазывается под фарами.
Внутри всё кипит. Чёрная ярость стучит в виски. Меня трясёт — не от страха, от чистой злой силы, которая ищет выход.
Давыдов.
Давыдов думал, что может играть со мной?
Что может забрать Серого?
Трогать тех, кто мне важен?
Вмешиваться в мою жизнь?
Он ошибся.
***
Я резко торможу у его дома — большой, вылизанный, дорогой.
Как самодовольная морда хозяина.
Голова гудит от бешенства, кровь кипит.
И тут дверь открывается.
На пороге стоит Олеся.
Красивое платье, ухоженные волосы, губы бантиком.
И — ехидная улыбка.
— Милый… соскучился? — мурлычет, опираясь о косяк.
Она в курсе.
Она знает.
И ей это нравится — игра, власть, интрига, её отцовские игры, в которых она всегда на стороне победителя.
Я делаю шаг к ней.
Всего один.