И её лицо бледнеет.
Улыбка исчезает мгновенно.
Глаза расширяются — наконец-то она понимает.
Я знаю всё.
Каждой клеткой тела она ощущает: со мной шутки кончились.
— Где твой папочка? Поговорить надо, — прохожу мимо Олеси, даже не глядя на неё.
Она вжимается в стену так, будто я — не человек, а буря, которая может снести её одним движением.
— О… свадьбе? — осторожно спрашивает, будто слова могут разминировать ситуацию.
— О свадьбе, — отвечаю. И, что самое поганое, это ведь правда. Частично.
Страх в её глазах как-то сразу испаряется. Улыбка возвращается — сладкая, липкая, фальшивая. Она делает шаг, второй… и бросается мне на шею, как кошка, которая уверена, что хозяин её никогда не ударит.
Меня будто обжигает.
Я резко отталкиваю её.
Слишком сильно.
Она спотыкается, едва удерживается на ногах.
— Чт… что ты… — шепчет обиженно, но я даже не смотрю в её сторону. Меня сейчас тошнит от одного её прикосновения.
— Что здесь происходит? — рык Давыдова раздаётся сверху, тяжёлый, властный, раздражённый.
Я поднимаю голову. Он стоит на лестнице — хозяин жизни, уверенный, что весь этот дом, весь этот город и я — часть его собственности. Когда-то я позволил ему думать именно так.
Дурак.
— Поговорить приехал, тесть, — нарочно делаю ударение. Мне важно, чтобы он расслабился. Чтобы охрану не поднял. Чтобы думал, что всё идёт по его плану.
Давыдов подходит ближе, лицо его расплывается в довольной улыбке, будто я принёс ему подарок, а не смерть.
Олеся стоит в стороне у стены, глаза красные, обиженные. Тихая. Покорная. Смешная.
Ей и в голову не приходит, с кем она собралась жить. И что этот брак пахнет кровью.
— Ну что же ты, на пороге стоишь! — Давыдов хлопает меня по плечу. — Проходи в кабинет. Обсудим семейные дела.
Я киваю и поднимаюсь за ним наверх.
Каждый шаг — как затяжка перед выстрелом.
Мы заходим в кабинет.
Дверь закрывается.
И ровно в эту секунду вся маска вежливости с меня падает.
Я хватаю его за горло и со всей силы вжимаю в стену.
Так, что штукатурка трескается под его спиной.
Давыдов всхрипывает — удивлённо, оскорблённо.
Он не ожидал. Никогда.
А зря.
— Ты… что… делаешь… — сипит, пытаясь отцепить мои пальцы.
— Поговорить, — шиплю. — Как ты там говорил? Семейные дела?
Он хрипит громче, его лицо краснеет, глаза наливаются кровью. Я держу его так, что едва не ломаю шею.
И продолжаю, тихо, опасно:
— Если с Серым что-то случится… я тебя закопаю. Живьём.
Понял меня?
Он пытается моргнуть, но мои пальцы слишком сильно сжимают его горло.
— Тихий передал мне твои условия, — бросаю ему в лицо. — Ты думал, я проглочу? Ты думал, я отдам тебе девчонку? Или женюсь по твоему приказу, как дрессированная шавка?
Я придвигаюсь ближе, чтобы он чувствовал моё дыхание — холодное, злое.
— Ты просчитался.
Давыдов пытается вдохнуть, горло булькает. Он уже не борется — глаза расширяются, страх лезет наружу.
Я чуть ослабляю хватку. Только чтобы мог говорить.
— Тихий… не… — он сипит. — Это… не он…
— Конечно не он, — произношу ледяно. — Он слишком прямой для такой грязи. Это ты устроил. Ты и твоя тупая бандитская войнушка. Ты думал, что я клюну на приманку?
Он сглатывает, звук тошнотворный.
— Я… я хотел… — шепчет.
Я заношу руку, будто собираюсь ударить. Он резко зажмуривается.
И в этот момент дверь кабинета распахивается.
Олеся.
— Папа! — ахает она. — Что вы делаете?!
Я поворачиваю голову. Мой взгляд — как нож. Она бледнеет, покрывается мурашками, но не отступает.
Глупая девочка.
Она не понимает: сейчас — последний момент перед бурей.
Ещё секунда — и всё изменится.
— Убьёшь меня — мои люди найдут девчонку. Ту, ради которой ты бросил мою дочь… Ты ведь влюбился, верно? Иначе какой смысл было бросать Олесю !? — Давыдов хрипит, его взгляд всё ещё остался на дочери. Он пытается заставить меня поверить, что всё, что я делаю, — не имеет смысла. Он пытается сделать Дашу оружием против меня.
Я вжимаю его сильнее в стену, чувствуя, как он начинает задыхаться. Его слова — жалкие угрозы, пустая попытка манипуляции. Я не верю ему.
— Только попробуй, — шиплю в его лицо, так что воздух вибрирует от напряжения. Олеся вцепляется в меня, её кулаки отбиваются от моей спины, но это всё — ничто. Она в панике, не понимает, что происходит, и она не должна понимать. Это не её игра.
— Дура, охрану вызывай! — говорит с каким-то отчаянным раздражением ее отец, но она не в состоянии среагировать. Страх затуманивает её разум.