— Да твою же… — начинаю лихорадочно искать поддержку банка. Может, ошибка? Может, кто-то случайно отправил?
Но такие суммы случайно не переводят.
У меня под рёбрами начинает гореть — горячо, тревожно.
Знаю это чувство. Оно никогда просто так не приходит.
И тут звонит телефон. Софа.
— Алло? — голос у меня уже дрожит.
— Дашка, ты где? Почему пропала? Я думала, ты с Дымовым… — она тараторит, будто прячет панику.
— Что с Дымовым? — спрашиваю, и у меня сердце делает такой удар, что темнеет перед глазами.
— Ты не знаешь?.. — пауза. — Даша… его убили.
Всё.
Земля ушла из-под ног так резко, что я физически чувствую, как проваливаюсь.
Шум в ушах. В глазах рябит. Воздуха не хватает.
Будто меня ударили.
Будто сердце кто-то вырвал.
Я открываю рот, но не могу вдохнуть.
— Даш, это ещё не всё… — Софа плачет. — Перед смертью он переписал клинику на Давыдова… Половина персонала ушла, нас отпустили без последствий. Я тоже ушла… вместе с Сергеем Ивановичем…
Я слышу слова, но смысл мимо проходит, будто вода сквозь пальцы.
Всё застряло на одном: его убили.
Телефон выскальзывает у меня из руки, падает в траву.
Я опускаюсь на корточки, спиной упираюсь в старый деревянный забор, который скрипит подо мной.
И просто… разрываюсь.
Слёзы льются сами, жарко, больно.
Мама подбегает.
— Даша! Что случилось? — хватает меня за плечи.
Но я смотрю на неё и понимаю: мне так больно, я даже дышать не могу.
Он умер, а я… не рядом.
Даже попрощаться не смогла.
Меня не было там.
Где-то его хоронили… без меня. После всех наших войн, всех слёз, всего этого чёртового ада — конец. Я так и не успела его простить, а я где-то в глубине души хотела.
Кто его убил?
Зачем?
И… опасно ли теперь здесь оставаться с Лизой?
Вопросы давят, как бетонная плита.
Я резко поднимаюсь, утираю слёзы.
— Мам, мне надо в город. Сейчас. На автобус успею.
Не объясняю. Просто бегу в дом за сумкой.
На ногах — мамины резиновые тапочки. На мне — летний сарафан на тонких бретельках. Вечереет, ветер холодеет, но мне всё равно.
Добегаю до остановки, сажусь на лавочку.
Трасса впереди пустая.
Деревня — в пятистах метрах.
Тишина давит.
И мне снова хочется рыдать.
Я закидываю голову вверх, чтобы слёзы не текли по лицу.
Горло сжато, сердце рвётся.
И тут к остановке плавно подъезжает огромный тонированный внедорожник.
Фары слепят.
Я автоматически одёргиваю подол сарафана, прикрываю колени. Внутри всё напрягается — мало ли кто.
Дверь открывается.
И из машины выходит он.
Высокий. Живой. Дымов.
Смотрит на меня и… улыбается.
Улыбается.
— Далеко собралась в таком виде? — спрашивает он, будто встречает меня у подъезда после магазина.
У меня перехватывает дыхание.
На секунду мир замирает.
Он живой.
Стоит передо мной. Настоящий.
И я понимаю, что сейчас убью его второй раз.
Я резко встаю, подхожу к нему.
Во мне поднимается волна злости — тяжёлой, безбрежной, кипящей.
И я бью его.
Ладонью. Кулаком. Левой, правой — всё равно.
По груди, по плечам, по его чёртовому самодовольному лицу.
— Сука… — шепчу сквозь рыдания. — Ты… сука… Ты… ты знаешь, что ты со мной сделал?! Ты понимаешь, что я… — удар. — …я думала, ты умер! Я думала, что тебя хоронили без меня! Я… я…
Он стоит.
Не сопротивляется.
Не отводит руки.
Принимает каждый удар. Молчаливо. Слишком спокойно.
И это ещё больше ломает мне сердце.
Слёзы заливают глаза. Я уже почти не вижу его.
Руки устают.
Боль в груди становится невыносимой.
И я вдруг хватаю его за ворот футболки, тяну к себе — резко, с отчаянием.
И целую его.
Так, будто хочу вернуть дыхание.
Так, будто хочу убить и воскресить одновременно.
Он сначала замирает…
А потом отвечает.
Глубоко.
Жадно.
Словно эту неделю мучился так же, как и я.
Голова начинает кружиться, мир вокруг расплывается по краям. Ноги подкашиваются так резко, что я не успеваю даже выдохнуть.
Слабость накрывает, будто волна — теплая, тяжелая, тянущая вниз.
Но сильные мужские руки уже сомкнулись на моей талии.
Крепко. Уверенно.
Он удерживает меня так, словно я могу рассыпаться прямо сейчас.
И его ладони — медленно, почти осторожно — скользят ниже, будто не просто удерживают, а возвращают мне опору, землю под ногами… и воздух в лёгкие.
Я чувствую жар его тела — обжигающий, плотный — там, где его ладони держат меня за бёдра.