Глава 46.
Дарья.
Я все еще сижу в машине посреди пустыря, где ночь медленно стекает с неба на землю. Оранжевые остатки заката тают за горизонтом, и на тёмно-синем небосводе уже проступают первые звезды и тонкий, как порез, месяц. Воздух становится холоднее, влажнее, и от тишины вокруг будто давит в груди. А я всё жду — объяснений, слов, хоть какой-то ясности — от Дымова.
— Ты мне расскажешь, что произошло? — спрашиваю, стараясь говорить ровно, но голос все равно дрогнул.
Любопытство жжёт, превращается в нетерпение, в жар, от которого тяжело дышать.
Он смотрит на меня так, будто пытается запомнить каждую черту моего лица.
— Для всех я мертв, — произносит он низко, почти хрипло. — У меня новая личность. Новая жизнь. Я отдал клинику. Я всё бросил. Ради тебя. Ради нашей дочери.
У меня перехватывает дыхание. Горло сжимается.
Это слишком. Слишком большое, слишком невозможное.
— То есть… никаких разборок? Никаких грязных дел? — я всматриваюсь в его глаза, чувствуя, как внутри что-то дрожит.
— Ничего такого, — он медленно, почти ласково улыбается. — Я стану другим. Не идеальным, но… настоящим. Ради вас.
— Ущипните меня, — шепчу, потому что это похоже на бред.
И он щипает меня. Но не невинно — его ладонь ложится мне на бедро, горячая, уверенная. Пальцы чуть сжимают кожу.
— Руки убрал! — выдыхаю резко, ударяя его по кисти.
Он не отдёргивает руку. Наоборот — его взгляд темнеет, становится плотным, обжигающим.
— Не сердись, — произносит он почти мурлыча. — Я не могу иначе… когда ты рядом. Иди сюда.
Он тянет меня к себе — не грубо, но настойчиво, так, что трудно сопротивляться. Я оказываюсь на его коленях, лицом к нему, и от близости у меня по коже бегут мурашки. Я пытаюсь вывернуться, но его руки скользят ниже моей талии, фиксируют, прижимают плотнее.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он, его губы почти касаются моей шеи. — И даже не представляешь, как сильно.
Его пальцы медленно проводят по моим волосам, убирают прядь от лица — так нежно, будто я что-то хрупкое, драгоценное.
— Пусти… — дёргаюсь снова, но даже себе слышусь неубедительно. — И скажи, откуда у меня деньги на счету?
— Я перестраховался, — его голос горячий, вибрирующий, будто проходит прямо по моей коже. — Если бы меня действительно убрали… я не мог позволить, чтобы вы остались без защиты. Без будущего.
Он наклоняется ниже, к моей шее, и проводит кончиком носа по коже — медленно, жадно, вдыхая мой запах так, словно хочет впитать меня весь.
Я будто таю, теряю контроль, и в этом — самое страшное.
Он почти касается моих губ дыханием, но не целует — будто специально мучает, оставляя миллиметр пустоты между нами. И этот миллиметр сводит с ума куда сильнее, чем если бы он просто поцеловал.
— Дымов… — выдыхаю. Это не просьба и не предупреждение. Это что-то среднее, где я сама не понимаю, чего хочу — оттолкнуть или притянуть ближе.
— Не называй меня так, — тихо говорит он, его пальцы медленно скользят по моей спине, от лопаток к талии. — Это имя принадлежало человеку, которого больше нет.
— А как мне тебя называть? — спрашиваю шёпотом, чувствуя, как его ладонь задерживается чуть ниже, чем нужно.
Он смотрит прямо в глаза — долго, слишком внимательно.
— Назови меня своим, — произносит он хрипло.
Сердце сбивается с ритма.
Это слишком. Это опасно. Это — ощущение, которое я так отчаянно пыталась из себя выжечь.
Я отворачиваюсь, чтобы скрыть вспышку в груди, но он перехватывает мой подбородок двумя пальцами — мягко, но так уверенно, что сопротивляться не получается.
— Слушай меня, — шепчет он, тёплым дыханием касаясь моей щеки. — Я жив. Ради тебя. И я не позволю тебе и дочери исчезнуть из моей жизни.
— Ты же сам исчез! — выплёскивается из меня. Никогда не думала, что скажу это вслух. — Меня оставил. Один раз. Тогда сбежал. И второй был бы… окончательным, если бы тебя правда убили...
Он закрывает глаза на мгновение, будто слова резанули, но не отпускает меня. Его ладонь ложится мне на поясницу, прижимая так близко, что между нами не остаётся воздуха.
— Я знаю, — отвечает глухо. — И я заплачу за каждую секунду, что оставил тебя одну тогда. Но сначала… хочу убедиться, что ты чувствуешь то же, что и я.
Он наклоняется. Его губы проходят вдоль линии моей шеи — медленно, почти священнодействуя — и тепло от этого прикосновения накрывает меня волной, от которой дрожат пальцы.
Я кусаю губу, чтобы не выдать себя звуком.