Дарья стоит, как маленькая буря — тихая снаружи, чувствуемая кожей.
Она влетает в этот пыльный, грубый строительный хаос, будто не отсюда. Чистая, аккуратная, красивая — просто своим присутствием делает всю стройку неряшливой. Или меня — нервным.
Я вытаскиваю сигарету из зубов, выкидываю на землю, раздавливаю.
Пытаюсь выглядеть спокойным. Не знаю, выходит или нет.
— Ты чего здесь? — спрашиваю, и голос, к счастью, звучит ровно.
Хотя внутри всё стягивает, будто я увидел призрак, о котором мечтал.
И боялся.
Она чуть улыбается, но улыбка неуверенная. Глаза бегают по доскам, инструментам… по мне. Дольше, чем надо.
— Ты… строишь? — спрашивает она так, будто видит меня впервые.
— Ну, не вышиваю крестиком, — бурчу.
Она делает маленький вдох. Руки скрещивает на груди — защита.
Я это слишком хорошо знаю.
— Я ехала мимо, — говорит тихо. — Ну… не мимо. Просто… решила посмотреть.
— На меня? — вырывается прежде, чем успеваю остановить себя.
Дарья отводит взгляд, но я вижу, как дрогнули уголки её губ. Как она глотнула воздух, будто слова застряли.
— На дом, — говорит она наконец. — На тот, который… ты строишь.
Для кого — она не спрашивает. Она ведь знает.
Я опускаю молоток, вытираю ладонь о майку. Подхожу ближе, медленнее, чем обычно. Она не отходит — только сильнее прижимает сумку к себе.
— Дарья… — начинаю, но слова тяжёлые, как кирпичи.
Она поднимает на меня глаза — такие ясные, такие знакомые.
— Я подумала…— перебивает она.
Я застываю.
Вот эти два слова — и у меня мир перестаёт шуметь, стройка исчезает, солнце будто гаснет.
Я не жду «нет».
Я его просто не приму.
Не после того, как перевернул всю свою грёбаную жизнь ради неё.
Ради нас. Ради того будущего, в которое я верю, как в единственную истину.
Я закрываю глаза на секунду — всего на секунду — будто готовлюсь к приговору.
Секунда.
Две.
И в этот миг что-то тёплое, мягкое, хрупкое касается моих губ.
Её поцелуй.
Тихий. Нерешительный.
Но настоящий.
И всё.
Крышу уносит.
Внутренний зверь, которого я запер месяц назад, срывается с цепи. Я хватаю её за талию, притягивая к себе так сильно, будто боялся, что она растворится, исчезнет, как сон. Моё дыхание сбивается, сердце грохочет, и я уже не о нежности — я о том, чтобы почувствовать её всю, целиком, чтобы убедиться, что она здесь, что это правда.
Она тонет в моих руках, а я — в её поцелуе.
Столько сдерживал.
Столько молчал.
Столько ждал.
И вот она сама делает шаг ко мне.
А я просто перестаю быть аккуратным.
Перестаю быть кем-то правильным.
Я становлюсь тем, кто любит её так, как умеет — яростно, без остатка.
— Чёрт… как же я тебя хочу, детка… — вырывается само собой, — прямо здесь, прямо сейчас.
Говорю без стеснения.
Я взрослый мужик. Привык говорить о своих желаниях честно, прямо, без прикрас.
Без игры. Без масок.
Она стесняется. Отводит взгляд, сжимает сумку, словно пытается спрятаться в ней.
А тут — куча лишних глаз. Рабочие по участку, Серый где-то рядом, шум, пыль.
Я весь в грязи, поту и запахе потухшей сигареты.
И ощущаю себя… каким-то совершенно диким, неловким, но чертовски настоящим.
— Какой-то… — начинаю, но понимаю, что слова бессильны. Всё, что могу — смотреть на неё, дышать этим воздухом, ощущать её рядом.
И это достаточно, чтобы внутри всё горело.
— Я приду вечером, — улыбается она, игриво проводя пальцами по моей груди.
Ох, девочка. Что со мной делаешь. Что делаешь!
Глава 48.
Дарья.
Прошёл целый месяц. За это время Дымов развернул грандиозную стройку на старых участках в другом конце нашей деревни. Казалось, он буквально оживил это место: гулкий звук молотков, запах свежего дерева и бетона, рабочие, которые уже привыкли к его требованиям и командованию — всё это стало частью его нового мира.
Он часто заглядывал к нам. Сначала — просто, с рыбалкой, чтобы расположить к себе моего отца. А потом, шаг за шагом, покорил и сердце моей матери, терпеливо осваивая её фирменное лечо, пытаясь приготовить его сам.
А Лизка… да она души в нём не чает. Каждый день задаёт одни и те же вопросы: «А когда дядя Миша придёт? А новую куклу мне принесёт?» Вчера он обещал поиграть с ней в прятки — и девочка с сияющими глазами повторяет это снова и снова.
Под всем этим натиском я сдалась. Сердце моё сжалось окончательно. Я больше не могла отрицать очевидное: он изменился. Кардинально. Ради меня.