Был конец октября, со сцены в школьном кафетерии прошло больше месяца. Я боялась, что ситуация будет ухудшаться и дальше, но последовала только одна вспышка сплетен, Скотт не проявил к ней интереса, и разговоры затихли. Прошел слух, что Скотт стал встречаться с девочкой из другой школы.
Я, наконец, снова стала встречаться с друзьями — к Джею теперь добавилась Вероника — вне школы, но предпочитала ходить к ним в гости или принимать их у себя, а не отправляться куда-то еще. В местах вроде торгового центра я постоянно высматривала шептунов, опасаясь, что они нападут на моих друзей или заподозрят меня в слишком хороших отношениях с людьми.
Вероника приступила ко второму слою лака.
— Расскажи мне, как у тебя было с Каиданом, — попросила она.
Я сначала обрадовалась вопросу, а потом мне стало грустно. Когда-то меня так тянуло к Каидану, что я думала о нем часами подряд. Я рассказала Веронике о его поцелуях и о том, как он меня поддразнивал, но было слишком много вещей, которые я не могла ей объяснить.
— Ты ведь все еще любишь его, правда? — Вероника не стала ждать ответа. — А сколько времени ты его уже не видела?
— Около двух месяцев.
— Надо кого-нибудь тебе найти.
— Нет, мне нормально. Мне никто не нужен.
— Тебе по-прежнему нужен он. В этом вся проблема.
Так оно, конечно, и было.
— А что у тебя? — Я использовала тот же отвлекающий маневр, что и с Джеем, хотя мне вовсе не хотелось обсуждать того скользкого типа, с которым встречалась Вероника.
— Похоже, у него терпение заканчивается. — Она посмотрела вниз и начала наносить новый слой лака на свои безукоризненно покрашенные ногти.
— Вы же всего несколько недель вместе, — удивилась я.
— Да, но кажется, что дольше, потому что мы видимся каждый день и созваниваемся каждый вечер. А вчера вечером он мне и говорит: не понимаю, почему ты так серьезно к этому относишься, ведь ты вроде уже не девушка. — Она передразнила кислый голос парня.
Я подумала о романе Вероники и Майка Рамси, который тянулся весь наш девятый класс, и мне захотелось ее защитить.
— Он не имеет права так говорить. Это все равно серьезно, неважно, девственница ты или нет. Не позволяй ему играть на твоем чувстве вины.
— Я и не позволяю. То есть, он не пытается на этом играть. Он говорит… что любит меня.
У меня с самого начала были нехорошие подозрения насчет этого мальчика — когда я впервые увидела его вдвоем с Вероникой, я сразу же попробовала ее предупредить, но она, казалось, ничего не желала замечать. И вот он признается Веронике в любви, хотя я ни разу не видела в его ауре даже намека на розовый цвет. Стараясь не выдать голосом своего огорчения, я осторожно сказала:
— Это только слова, Рони. Если он тебя правда любит, то докажет свою любовь тем, что будет ждать.
— Ну, разумеется. А вот скажи — сколько ты заставляла ждать Каидана?
Я потерла пятнышко лака, случайно капнувшего на кожу между пальцами.
— У нас вообще не было. Мы только целовались и прочее.
— Серьезно? — Она растерянно заморгала, а я забрала у нее лак и, чтобы он не пролился на ковер цвета слоновой кости, завинтила крышечку. — То есть выходит, ты все еще девственница?
— Да. Хотя все думают, что нет.
Она подняла глаза и взглянула на полку, где стояла ее детская коллекция статуэток единорогов.
— Иногда мне хочется, чтобы и я все еще была девственницей. Но этого назад не вернешь.
Вероника заправила за ухо свои густые волосы. На вечеринке они были короткие, а сейчас отросли уже до плеч. Моя подруга красилась в черный цвет, оставляя впереди фиолетовую прядь. Вероника прокашлялась, вытянула ноги и спросила:
— Ты ведь типа верующая?
— Да.
И тут из нее полезли во все стороны темно-серые языки разнообразных отрицательных эмоций. Я сделала вид, что по-прежнему рассматриваю свои ногти на ногах, чтобы дать ей возможность собраться с мыслями.
— Значит, ты плохо обо мне думаешь? Ну, о том, что было в прошлом году?
Я недоуменно посмотрела на нее.
— А что там было?
— Ты знаешь. — Она потянула за ворсинку ковра. — Аборт.
У меня заколотилось сердце. Я вспомнила, что в начале десятого класса до меня доходили неясные слухи о том, что кто-то сделал аборт, но без подробностей.
— Я не думаю о тебе плохо, Рони.
И мгновенно наступило облегчение.
— Меня отец заставил, — проговорила Вероника и сглотнула слезы. Она не была плаксой, как я, но тут едва сдерживалась.
— Ей было бы сейчас пять месяцев.