Он издал неприятный звук вроде «ох!» и задумчиво потер затылок.
— Не знаю. В детстве мы много времени проводили вместе и до того, как мне исполнилось тринадцать, были очень близки.
— Близки? — У меня вдруг пересохло во рту. — А я всегда представляла себе тебя одного.
Он покачал головой, не меняясь в лице.
— Нас всегда было двое — Джинджер и я.
— О!
Это многое меняло. В моем сознании сформировалось новое представление. Я знала, что это эгоистично, но мне не нравилась мысль о тесной детской дружбе Каидана и Джинджер.
Каидан начал говорить с некоторым сомнением, так, как если бы слова текли из него помимо его воли.
— Об этом даже и думать более чем странно. Совершенно другая жизнь. — Тут он замолчал так надолго, что я даже подумала, что он решил на этом завершить разговор, и прошептала:
— Мне ты можешь сказать.
Он пробурчал что-то недовольное по поводу моих интонаций психолога, а затем ворота шлюза раскрылись, и в них хлынул поток.
— Как ни неприятно мне это признать, мы с ней во многом похожи. И она, и я очень рано, задолго до остальных поняли, чего от нас ждут, и нам стало любопытно. Мы занялись чем-то вроде экспериментов друг с другом — ничего серьезного, детские шалости. Однажды, когда мне было восемь, а Джинджер девять, ее няня застала нас вдвоем. Она рассказала нашим отцам. Те, естественно, решили, что это страшно забавно. Позже — мне было двенадцать — отец поехал со мной на год в Италию. А двойняшкам тогда же исполнилось тринадцать — в тот год они начали работать. И вернувшись в Англию, я не узнал Джинджер. Она стала совершенно другим человеком — жестким, требовательным и злобно защищающим Марну. Это был знак будущих перемен и во мне тоже. С тех пор мы ни разу не вернулись к прежнему. Оказалось, что мне проще с ней не разговаривать. И вообще ни с кем не разговаривать.
Он оборвал связь с ней. Он это умел. Но такой опыт в детстве должен был быть еще более болезненным.
— Может быть, она считала себя твоей девочкой.
— Мне все равно было не до того. У меня тогда все менялось, я больше не думал о Джинджер как о ребенке. Пути назад не было. Еще год спустя к нашей компании присоединился Блейк, и он сразу же увлекся Джинджер. А ей льстило его внимание. Однажды, когда мы все работали на вечеринке неподалеку от Лондона, Блейк стал ухаживать за одной девочкой и прямо там обнял и поцеловал. И тут Джинджер ни с того ни с сего начала подкатывать ко мне.
— Хотела, чтобы Блейк ее приревновал?
— Так мне кажется. Мне в тот момент было шестнадцать, и я старался ухаживать за девочками, которых видел впервые, а потом избегать повторных встреч. Но избегать Джинджер весь остаток жизни мне бы не удалось. А наше прошлое и без того все очень запутало. Наверное, она думала, что раз я все время за кем-то ухаживаю, то легко ей подыграю. В итоге произошла безобразная сцена — я сказал Джинджер, что если уж ей так неймется, пусть поищет себе другого чувака. С тех пор у нас отвратительные отношения. Ну, и Блейк тогда слетел с катушек.
Я заинтересованно наклонилась к Каидану через подлокотник.
— Это и был тот единственный раз, когда ты видел, как он ревнует?
Каидан кивнул.
— Он присутствовал при нашем разговоре. Оставил девочку, с которой обнимался, и устроил чудовищную сцену. Вопил, бил посуду, ломал мебель.
Мне никак не удавалось представить себе Блейка в приступе бешенства. Сколько же еще эмоций скрывалось под поверхностью этих историй!
— По-моему, у нее все еще есть чувства к тебе, — сказала я.
— Думаю, нет: она злится на собственную жизнь, и ей не хватает близости с кем-нибудь, кого она считает равным себе. К Марне она относится скорее как медведица к своему медвежонку.
Меня закружило в вихре эмоций, и я старательно спрятала их.
— Ты расстроена, что я тебе этого не рассказывал, верно? — спросил Каидан.
— Пожалуй. — Отпираться не имело смысла.
— Это было сто лет назад.
— Но именно то, что происходит в детстве, формирует нас. Ей все еще больно. А ты, неужели тебе ее не недостает? По крайней мере, как друга?
— Я сейчас подумал о ней впервые за очень долгое время, и то только потому, что ты спросила. А помнишь, что я тебе говорил о двойняшках и их отце Астароте? Что они умеют чувствовать романтические узы между людьми?
— Да.
— Именно поэтому я так прикладывался к бутылке тогда летом. Когда мы все вчетвером оказались на вечеринке. Чтобы они не заметили чего-нибудь между нами. Не хотел ни объяснять им ничего, ни выслушивать от них всякий вздор.