— А почему?
— Неважно.
— Для меня — важно.
— Пожалуйста, Энн, не надо. Я расскажу тебе всё, но позже. Прямо сейчас у меня не то настроение, чтобы видеть твои слезы. День был такой чудесный.
Я не хотела сохранять спокойствие ценой неведения. Мне страшно не нравилось предположение Каидана, что я буду плакать, и еще сильнее не нравилось то, что он, скорее всего, прав.
Каидан показал в окно на знак границы штата: мы въезжали в Калифорнию. Я глубоко вздохнула. Завтра мне в тюрьму, на свидание с другим подручным Люцифера — моим собственным отцом.
Что самое худшее? Если я буду готова, то, наверное, легче это перенесу. Может быть, он откажется со мной встречаться, или согласится, но будет злым и грубым, скажет больше не приходить. «Такое, — сказала я себе, — я переживу, он мне не нужен. Информация от него, конечно, нужна, а сам он — нет. У меня есть Патти, которая меня любит».
— Можно твой телефон? — спросила я Каидана.
Он передал мне трубку, и я достала записку с номером монастыря. После трех гудков ответил женский голос.
— Монастырь Пресвятой Богородицы, сестра Эмилия слушает.
— Здравствуйте, сестра Эмилия, меня зовут Анна Уитт…
— О, да. Это вас ждала сестра Рут. И сколько я ни пыталась, мне не удалось уговорить ее передать вам сообщение — хоть на словах, хоть письменно. Она настоятельно убеждена, что ей необходимо увидеться с вами лично.
Во мне проснулась надежда.
— Именно поэтому я и звоню. Я в Калифорнии — можно мне сейчас приехать и встретиться с ней?
— К сожалению, в данный момент сестра Рут находится в коме. Это состояние длится уже больше двадцати четырех часов. Такое случается не впервые, и до сих пор сестре Рут удавалось выкарабкаться. Мы можем лишь надеяться, что так будет и на этот раз.
— Как вы считаете, не следует ли мне приехать и дежурить возле нее?
— Дорогая моя, при ней день и ночь кто-то находится. Лучше дайте мне номер, по которому с вами можно связаться, и как только она очнется, я сразу же дам вам знать. Если это вам подходит.
— Да, прошу вас. Пожалуйста, позвоните мне в ту самую секунду, как это произойдет. Неважно когда, хоть среди ночи.
Я отключилась и закрыла глаза. Господи, не дай ей умереть.
— Можно тебя спросить об одной вещи? — сказал Каидан.
— Да?
— Ты ощущаешь в полной мере искушение грехом или так хорошо владеешь собой, что этого не бывает? Потому что я вижу — даже когда ты испытываешь тяжелые чувства, они быстро проходят.
Я задумалась.
— Конечно, я чувствую искушение, но умом понимаю, что это оно, и в большинстве случаев могу как бы раздавить дурное побуждение еще до того, как оно успеет оформиться. Стараюсь во всем следовать правилам — они ведь предназначены для нашей защиты. Что-то кажется привлекательным, но последствия опасны. — Я помолчала. — Похоже, это объяснение хромает на обе ноги — тебе так не кажется?
— Нет. Просто… очень это все удивительно. И значит, ты ни разу сознательно не согрешила?
— Я не послушалась Патти, когда она мне сказала держаться от тебя подальше.
— Верно, помню. То есть, только раз?
— Был и еще один случай…
Вспомнив о двух девочках в туалете, я осеклась и побледнела.
— Да? Продолжай, — настаивал Каидан.
Он смотрел на дорогу, но в голосе сквозило волнение. Я вытерла о шорты вспотевшие ладони.
— Тем вечером, когда мы впервые встретились, я типа… нет, не типа, а прямо сказала неправду. Нарочно.
Думаю, он сдерживался, чтобы не улыбнуться.
— Мне?
— Нет. О тебе.
Тут его невероятная улыбка с прищуром в уголках глаз вырвалась на волю, а у меня запылали щеки.
— Продолжай же, прошу тебя.
— Там в туалете были две девочки, они разговаривали о тебе. И почему-то — сама не знаю почему, тут же очень огорчилась, что так сделала, — я им сказала… что у тебя гонорея.
Я закрыла лицо руками, а Каидан расхохотался, да так, что я испугалась, не съедет ли он, чего доброго, с дороги.
Конечно, это было в каком-то смысле смешно — ведь в реальности он не мог ничем заболеть, даже после контакта с зараженным человеком. Я тоже захихикала — в основном от облегчения, что он не обиделся.
— На самом-то деле, — произнес он сквозь хохот, — мне было интересно, расскажешь ты мне это когда-нибудь или нет.
Ой! Конечно же, он слушал тот разговор! Чувствуя громадное облегчение, я засмеялась сильнее, и дальше мы оба хохотали и хохотали, пока полностью не выдохлись. Это был хороший смех — очищающий душу, неудержимый, перегибающий пополам.