Свыше тридцати пяти миллионов долларов принесли маленькие пурпурные флакончики "Пэшн", сулившие покупателю грезы фиалковых глаз, украшенные драгоценностями пышные груди и романтические любовные связи. Тридцать пять миллионов за первые четыре месяца 1987 года — года их выпуска. Элизабет Тейлор и ее пурпурная "СТРАСТЬ" лидировали в этой гонке до… сегодняшнего дня.
У Гейл заурчало в животе, но ей так хотелось быть изящной, надеть что-нибудь элегантное на случай, если ей вручат премию "Фрейгранс Фаундейшн" — что-то вроде "Оскара" для парфюмерной индустрия, — а не напяливать на себя золоченый чехол для коров! Поэтому она голодала. Кроме того, она чувствовала себя счастливой, потому что была дома. Она оглядела свой старый кабинет, который Кингмен сперва отобрал, а затем вернул, кабинет, набитый ее личным барахлом — памятными вещами и текущими проектами: вот подставка для трубки Макса, вот мемуары Карла, пятнадцать лет назад набранные в гранках, но так и не опубликованные, а вот и последнее приобретение — "раскладушка" с новой серией фотографий Валески.
Тогда, полгода назад, все они — Линн Беббит, Кристофер Клатцник и Филипп Дюбуа — дружно выразили свое недоумение, когда она безапелляционно заявила, что никто из самых "горячих" и популярных фотографов сегодняшнего дня не сумеет создать достойный образ для нового карменовского аромата "ФЛИНГ!". Ни Энни Лейбовиц, прославившаяся захватывающей серией фотопортретов под лозунгом "Я это видела!" в "Америкен Экспресс" и дерзким фоторядом в журнале "Ярмарка Тщеславия". Ни Брюс Уэбер, дважды гений, создавший бисексуальную шараду "Кто есть кто?" для "ОДЕРЖИМОСТИ" Кельвина Клайна и запечатлевший для Поло-Ральфа Лорена и его фирмы спортивных клюшек "УЭСПИ" — "ОСА" мир игроков в поло и крокет, мир, полный двусмысленности, где все словно бы одеты в подержанную одежду с чужого плеча. Ни Герб Риттс, снявший рекламную серию для Джанни Версаче и подготовивший несколько лучших видеохитов для Мадонны. Ни даже Патрик Демаршелье, фаворит Филиппа, перенесший аристократический стиль жизни Кэролин Роум на рекламу новых моделей одежды, заново воссоздавший Ивану Трамп для обложки "Воуг". И — не герой дня Мэттью Роулстон, увековечивший лица обитателей Голливуда для "ИНТЕРВЬЮ", последние моды для "Харперс базар" и давший сверхрекламу для знаменитостей второго плана со своеобразным, всегда "солдатским" юмором.
Тогда, полгода назад, Арни Зельтцер, пожиратель цифр, прямо-таки застонал, когда Гейл объявила, что вылетает в Чикаго в "последней и решительной" попытке убедить недоступного для людей из внешнего мира Маршалла Валески в его почти шестьдесят лет смоделировать и заснять рекламную серию для аромата "ФЛИНГ!". Валески — Энгр фотокамеры. В его холодных, графических, четких работах царит элегантность, достойная древнегреческих ваятелей.
— Вы спятили? Он не снимает за пределами студии уже двадцать лет! Он никогда и ни за что не станет снимать на натуре! Он вообще не сумеет уловить дух этой модели, — кричал ей Филипп Дюбуа по дороге в аэропорт. Он вез Гейл в "Ла Гвардиа", поскольку днем раньше Кингмен отобрал у компании все ее автомобили. Заставить Зельтцера заплатить за авиабилет оказалось относительно несложно. Заставить же Валески сказать "да" — почти невозможно. Даже несмотря на то, что именно Карл Джозеф и Макс Мендель дали двадцатипятилетнему Валески возможность пробиться к известности, поручив тогда почти никому не известному фотографу сделать снимки для рекламы светло-вишневого лака для ногтей "Центральный парк". Кто не помнит карменовскую модель Дороти Ли, одетую в красное шифоновое платье из салона мадам Грэ? Она сидит в светло-вишневой коляске, а причмокивающий кучер в красном цилиндре везет ее вокруг пруда в Центральном парке. Кто, в самом деле?
Тем не менее Валески попытался оказать сопротивление Гейл, собравшейся взыскать по еще одному старому счету.
— Я не снимаю любовниц, — сказал Валески в своей дружелюбной, но отстраненной манере вести беседу. — Не переношу любовниц. И вообще не знаюсь с людьми, которые заводят себе любовниц.
Когда Валески не желал чего-нибудь делать, он говорил мягко и немного монотонно, словно декламировал стихи. Он взял в руки фотографию, которую Гейл привезла с собой.
— Что это такое? И это фотографии?
Вот так, двумя фразами пригвоздив известного мастера к позорному столбу, он надел на нос очки и вгляделся в серию фотографий молоденькой фотомодели. При этом он то и дело тряс головой, словно рассматривал снимки плейбоевских "крольчих".
— Не люблю большие груди. Это вульгарно, — мэтр был беспощаден. Гейл, подстроившись под его шаг, ходила вместе с ним взад и вперед по идеально белой, оснащенной самой современной аппаратурой студии. — И это губы? Они как два набитых кошелька. Почему они такие большие?