— Взгляни на меня! Скажи, разве у меня не потрясный вид? Хм, ха! — Он постучал пальцем по стеклу. — Это обложка "Тайм", чтоб ты знала, а не какой-нибудь там сраной газетенки. Эту штуку люди действительно ЧИТАЮТ. А те, которые не читают, наверняка смотрят здесь картинки!
Он покивал с видом знатока. Джойс покивала в такт ему.
— Я парень с обложки. — Глаза у него сияли. — Совсем как Флинг.
Он прямо-таки светился изнутри.
— Однако у Гладстона вид неважный. Тебе не кажется, что на моем фоне он смотрится бледно? Его голый череп рядом с моей кудрявой шевелюрой — по-моему, в этом дело. Фу, он выглядит, как столетний старик. — На лице у Кингмена появилась озабоченность. — Слушай, а он не помрет ли раньше, чем закончит мой небоскреб, а?
— Да нет, Кингмен. У него здоровья больше, чем у нас всех, вместе взятых.
— Хм, хм. Но лучше, если бы на обложке были только я и мой небоскреб. Слишком много лиц для одной фотографии. Известно ведь, что журналы покупают по обложке. Им нужно было вырезать его. Чтобы только я, макет и дата — 17 марта. — На лбу у него пульсировала жилка. — Со мной одним обложка вышла бы в тысячу раз лучше. Я один, прелестный ирландский парень в день Святого Патрика! Бьюсь об заклад, я и — как-это-там-его-имя, который объехал Хайнца? — два самых везучих ирландца в мире.
Джойс давно уже перестала удивляться незамысловатым шуточкам Кингмена. Он был канадцем, который хоть и провел какое-то время на Юге, но во всех своих проявлениях оставался чистокровным чернявым ирландцем.
— Ревность, — продекламировал он, как черноволосый, сероглазый актер, вошедший в роль Гамлета, — эти говнюки из яхт-клуба всего-навсего ревнуют. Когда последний раз кто-то из тех, у кого предки были голландцами, хоть самим Ван Ренсейлером, видел себя на обложке журнала "Тайм"? Я отвечу когда: триста лет назад, вот когда. Пока они не просадили все свои денежки. Ладно, пусть хоть повесятся от зависти на своих мачтах, я за них гроша ломаного не дам. Закажи Эджмиер. Посмотрим, как там Энн.
Он важно прошел к столу.
— Я уже звонила. Ей сегодня лучше.
— Что она сейчас делает?
— Энн в данный момент кормит уток в парке, — прочитала она по записной книжке.
— Энн в такую рань на улице и кормит уток? Моя Энн, которая до полудня не открывала шторы, ни свет ни заря гуляет в парке? Выходит, я оплачиваю сейчас завтрак этих проклятых птиц. В Нью-Йорке у нее было несколько лучших в стране верховых лошадей — и не ездила, а сейчас… Может быть, это просто утка? — и он пихнул Джойс Ройс в бок, заливаясь смехом, довольный своим каламбуром.
— Ох! — Джойс явно не подходила на роль спарринг-партнера, а Джо Мерфи, тренер Беддла, должен был прийти не раньше одиннадцати.
— Кингмен, разговор с Итоямой заказан, Токио на проводе.
— Конечно, конечно. Скажи ему, чтобы подождал минуточку и не вешал трубку. Ты послала Энн розы? Те, чайные, которые ей нравятся?
Джойс кивнула. Это у нее было записано.
— А Другая? — он обошел стол, двигаясь к телефонам.
— Другая пишет полугодовую контрольную о кашалотах. Судя по голосу, она какая-то раздраженная, видно, не в духе.
— Кашалоты? Позвони директору Музея истории природы, и пусть он факсом перешлет все, что ей нужно. Они у меня в должниках. Я только что заплатил им за реставрацию какой-то там… голубой рыбищи, которая подвешена к потолку… Алло, охио-исао, что вы сказали? Муши-муши, — он подмигнул Джойс и показал ей: все о'кей. Он получил заем.
— ……. — Он говорил деловито и четко. — Буду ждать нашей встречи в Японии. — Повесив трубку, он звонко чмокнул Джойс в щеку. — Мы получили заем, Джойс. При годовых на четырнадцать процентов меньше, чем просили в "Сити-корп". — Он был весел и беспечен. — Телекомпания у нас в кармане. Пригласи сюда Арни и соедини меня с братьями Солид.
Часом позже голос Джойс зазвучал по интеркому:
— Кингмен, я отвлеку вас на минутку.
— Да. — Его голос, как всегда, по телефону, был мягок, тон предупредителен.
— Звонила Тенди, была очень расстроена.
С чего это ей быть расстроенной? Он ей не давал для этого никакого повода.
— Расстроена? Почему расстроена?
— Ее ограбили. Обчистили квартиру.
— Пусть свяжется со мной по телефону.
— Итак, я слышал, у тебя побывали взломщики? — Голос Кингмена был обезоруживающе мягок, он мог успокоить любого.
Но только не Тенди — она была в истерике. "Такое впечатление, что она держала в своей квартире Рембрандта", — подумал Кингмен.
Она рыдала по телефону в голос: