Направляясь в покои матушки аббатисы, я предвкушала тот ужас, в который ее ввергнет созерцание дильдо. Застав ее одну, я лукаво произнесла:
«Полагаю, вы понимаете, что после того, что вы вчера учинили надо мной, я не могу оставаться в монастыре».
Аббатиса посмотрела на меня с удивлением, и, поскольку она ничего мне не ответила, я посчитала себя вправе продолжать:
«Если бы я действительно совершила что-либо дурное, я бы заслуживала наказания, но дело в том, что ничего плохого я не совершала. Напротив, подлый Верланд причинил мне зло, а у меня не было способа защитить себя. Простого выговора оказалось бы вполне достаточно. Вам не следовало применять ко мне силу».
«Выговора? — язвительно переспросила аббатиса. — Простой выговор за подобный проступок? Тебя наказали в назидание остальным, и если бы не заступничество твоей матери, которую мы уважаем как святую женщину, мы бы не потерпели твое присутствие в нашей обители».
«Однако не все провинившиеся несут наказание», — с жаром возразила я.
«Назови мне, кого ты имеешь в виду, и они получат по заслугам», — ответила настоятельница.
«Вы знаете, что я не паду так низко, — парировала я, — но ищите их среди тех, кто вчера столь бесчеловечно унижал меня».
«Ты заходишь слишком далеко, — разгневалась аббатиса. — Твое сердце и твой разум развращены и испорчены. Мало того, что ты недостойно ведешь себя, ты еще и клевещешь на целомудреннейших из женщин, которые могут служить образцом добродетели и святости».
Я выждала, пока она закончит дифирамб, и затем хладнокровно достала из кармана дильдо и выложила его перед настоятельницей.
«Вот вам, — сказала я ей, — доказательство целомудрия и святости по крайней мере одной из ваших сестер».
Она осторожно взяла дильдо, а я тем временем внимательно всматривалась в ее лицо. В ответ на мой испытующий взгляд она густо покраснела. По ее глазам я поняла, что это ее дильдо.
«О, дитя мое, — вздохнув, сказала она и ханжески закатила глаза вверх, — возможно ли, что в сей святой обители есть женщины, которых Бог оставил настолько, что они прибегают к такому позорному приспособлению? Не могу поверить в это. А ты никому о сем не сказывай, ибо в противном случае мне придется принять суровые меры и учинить расследование, в то время как я предпочла бы все оставить в тайне. И еще: ты правда хочешь покинуть нас, дитя мое? Не лучше ли будет возвратиться к себе в комнату, а я позабочусь обо всем остальном. Скажу, что произошла ошибка, а ты не должна беспокоиться о том, что подумают другие девушки. С мадемуазель Верланд я как следует побеседую. Бросив взгляд на дильдо, аббатиса пробормотала: — Насколько коварен диавол. Что за дьявольский, богомерзкий предмет. Прости, Господи, тех, кто употребляет его».
Как только она закончила свою речь, в комнату вошла моя матушка.
«Что она еще натворила, мадам? — спросила она, обращаясь к настоятельнице. — А ты что молчишь, Моника? — повернулась матушка ко мне. — Что ты здесь делаешь?»
Не зная, что сказать в ответ, я покраснела и потупила взор. Когда матушка начала ругать меня, настоятельница вмешалась и стала горячо защищать неразумную дщерь. Если она и не сказала, что я полностью невиновна, то не оставила никаких сомнений в том, что проступок мой нельзя считать серьезным. Единственной моей ошибкой было то, что по неопытности своей я позволила молодому человеку продеть руку в решетку и заграбастать мою грудь. Дерзкого юношу, разумеется, отныне никогда не допустят в пределы монастыря. В заключение аббатиса свалила всю вину на мадемуазель Верланд, которая раздула то, о чем следовало бы умолчать, если не ради репутации брата, то хотя бы ради моего доброго имени. Настоятельница обещала позаботиться о том, чтобы случай этот не имел для меня сколько-нибудь серьезных последствий, а мне больше ничего и не надо было. Таким образом, я выпуталась из этой истории с незапятнанной репутацией. Мать моя с улыбкой и нежностью смотрела на меня.
Души, чающие славы Божией, во всем способны находить повод для назидания. Не удовлетворившись тем, что я опять стала чиста, моя матушка и аббатиса сошлись на том, что мне надлежит принести обет покаяния под руководством отца Жерома.
Священник заперся со мною в исповедальне, но я не имела склонности признаваться в своих грехах, так что ему пришлось выпытывать их из меня. Одному Господу известно, почему старый развратник получал такое наслаждение, выслушивая признания в чужих грехах. Я рассказала ему не все, ибо не думала, что Бог считает греховным, если бедная девушка в одиночку пытается удовлетворить обуявшие ее желания. Да и ее ли вина в том, что Некто посеял в ней эротические стремления? Если она старается погасить пламя, что снедает ее, естественно, она использует средства, какие подарила ей природа, и в том нет ничего дурного.