Однако Сюзон обладала и другими прелестями, достойными моего внимания.
Став на ноги, я распустил ее корсаж и освободил из заточения две маленьких грудки — твердых, заостренных, словно вылепленных самой любовью. Они подымались и опускались и требовали мужской руки, способной унять их колыхание. Я охотно пришел на помощь и потрогал каждую по очереди, а затем обе вместе.
Не в силах оторваться от зрелища, за которым она наблюдала, Сюзон безропотно позволяла мне проделывать с ней различные манипуляции. Ее податливость сперва очаровала меня, но потом затянувшаяся сосредоточенность на том, что имело место в соседней комнате, начала раздражать меня. Я горел огнем, угасить который могла лишь Сюзон, однако она отказывалась покинуть свой пост.
Мне хотелось видеть Сюзон совершенно обнаженной, дабы охватить целиком безукоризненное тело, которое я покрывал поцелуями и ласками. Неискушенному уму казалось, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить все желания.
Призвав все свое мужество, я проворно снял с уступчивой Сюзон одежду вплоть до последнего лоскутка, а затем разделся сам. Теперь, когда оба мы были голые, словно в день появления на свет, я перепробовал разнообразные подходы, дабы утолить мою страсть, но Сюзон оставалась безответной. Настойчивые поцелуи и нежные, но энергичные ласки не могли расшевелить ее. Мыслями она была в соседней комнате.
Я попытался пристроиться к ней сзади, но эта позиция оказалась неудобной. Мне не удалось войти в нее, несмотря на то, что она послушно расставила бедра. Тогда я погрузил палец в ее чудесную маленькую п…ду, а когда я его вытащил, он был весь мокрый от любовного нектара. Я снова попытался ввести напряженный член, однако усилия мои оказались бесплодными.
— Сюзон, — пробормотал я, раздосадованный тем, что увлеченность, с какой она наблюдала за соседями, не позволяла мне получить желаемое удовлетворение, — хватит уже, довольно. Иди ко мне. Мы можем насладиться не хуже них.
Когда она обратила на меня взор, глаза ее радостно блестели. Я нежно обнял ее и уложил на кровать, причем она развела бедра в разные стороны, не дожидаясь моей просьбы. Я уставился на крохотную алую пуговку, выглядывавшую из золотого руна, частично скрывавшего холмик, нежный оттенок которого едва ли воспроизвела бы самая изощренная кисть.
Недвижимая, но переполненная желанием, Сюзон ждала доказательств страсти, которые мне не терпелось преподнести ей. Однако в беспримерной неуклюжести я метил то слишком высоко, то чересчур низко, посему попытки мои оказались тщетными. В конце концов ее изящная ручка взяла на себя роль провожатого, и я почувствовал себя на этот раз в нужном месте. Но мне пришлось испытать неожиданную боль на том пути, что, по моим представлениям, должен был быть усыпанным цветами.
Сюзон попискивала и подрагивала — отсюда я вывел, что она терпит похожие страдания. Но ни она, ни я не сдавались. Сюзон помогала моим усилиям расширить тропку, а я совершал все более упорные толчки. Мне казалось, что я уже на полпути к цели. Щеки у Сюзон порозовели, и она часто и тяжело дышала. Мы терлись потными телами. По чувственному выражению лица Сюзон я понял, что ее восторг подавляет боль. То же, впрочем, происходило и со мною. Я барахтался в предвкушении близившегося блаженства.
О небо! Отчего такие божественные минуты нарушаются вмешательством жестоких непредвиденностей? Мы уже погружались в эротический экстаз, как моя кровать, которой, согласно моим горделивым расчетам, предстояло исполнить роль ложа победы и услад, предательски подвела меня. В результате энергичной скачки сломались перекладины под матрасом, и мы, производя ужасающий грохот, повалились на пол.
Падение могло бы помочь мне преодолеть последнюю преграду, но Сюзон испугалась и начала предпринимать отчаянные попытки освободиться из моей хватки, а я, распаленный желанием и неудачей, лишь крепче стискивал ее, за что нам пришлось заплатить дорогую цену.
Туанетта, встревоженная грохоток, отворила дверь и вошла ко мне в комнату, застав нас in flagrante. Зрелище не для материнских глаз! Она окаменела от изумления и возмущения. Она пожирала нас взглядом, в котором горел не гнев, но похоть. Рот ее открылся было, да так ни одного слова из него и не вылетело.
Сюзон лишилась чувств. Я то с негодованием смотрел на Туанетту, то с жалостью — на бедняжку Сюзон. Осмелев по причине неподвижности и молчания матери, вызванных, несомненно, крайним удивлением, я решил спасти от крушения столько, сколько смогу. Я шлепал и тормошил Сюзон, пока она не начала приходить в сознание, что выражалось в глубоких вздохах, похлопывании ресницами и покручивании ягодицами. Очнувшись, она сразу же оказалась на вершине наслаждения, которое захлестывало ее настоящим потоком. Столь бурный экстаз вызвал и во мне похожие эмоции.