Рассвет застал нас в том же положении, в каком настиг сон. Пробудившись, мы к немалому своему удивлению обнаружили, что простыни и даже матрас увлажнены свежим соком любви.
Мы не могли ждать ни минуты, поэтому сразу приступили к забавам. Сон восстановил мои силы, посему я не сомневался, что сумею показать себя настоящим монахом. Не скажу, сколько раз оказался я на высоте. Я был слишком поглощен е…лей, чтобы еще при этом вести счет.
А теперь настало время рассказать, как набожная девушка вверила себя в мои руки.
После того, как мы кончили, я заметил, что у нее печально-озабоченный вид. Это тронуло меня. Я нежно допытывался, что случилось, и обещал сделать все, что в моих силах, дабы устранить причину ее печали.
— Дорогой Сатурнен, — нерешительно выговорила она, — ты не разлюбишь меня, если я скажу, что не с тобою первым вкусила я наслаждений? Это весьма заботит меня.
— Конечно же не разлюблю, — сказал я с облегчением. — Перестань думать об этом. Даже если бы ты блудодействовала со всеми мужчинами на свете, ты все равно осталась бы тем же самым созданием, восхитительным и желанным. Прежде ты дарила удовольствия другим, но разве это умаляет те восторги, коими ты наградила меня?
— Ты возвратил меня к жизни, — сказала она и вверила себя в мои руки.
Рассказ набожной девушки
Источник моего несчастья кроется в моей душе, имя ему — неодолимая склонность к наслаждениям. Видно, такая я уродилась. Любовь — мое божество, она — единственное, ради чего я живу. Моя жестокая мать вобрала себе в голову, что я должна посвятить себя церкви. Я была слишком робкой, чтобы возражать ей словесно. Единственным способом выразить протест были слезы, которые я проливала день и ночь, однако это не возымело действия на ее жестокое сердце. Мне пришлось поступить в монастырь, где я надела сестринскую вуаль. Приближалась минута, когда мне была уготована смерть заживо. Я тряслась от ужаса при мысли о тех обетах, что мне предстояло дать. Суровость монастырской жизни и то, что я была лишена величайшего блага на свете, вызвали болезнь, которая рано или поздно избавила бы меня от моих страданий. В последний момент моя матушка, коря себя за излишнюю строгость, смягчилась и переменила планы насчет меня. Она жила в качестве гостьи в том самом монастыре, где мне предстояло постричься в монахини.
Видя мое состояние, она покинула обитель вместе со мною. Мы возвратились к нормальной жизни, и вскоре моя матушка принялась подыскивать себе пятого мужа.
Зная свою мать, я понимала, что вступать с ней в состязание очень опасно. Я нисколько не сомневалась, что появись какой-нибудь поклонник, он без колебаний предпочтет меня, и как раз этого я и боялась. Поэтому я решила стать если не монашкою, то набожной девушкой, ибо знала, что под этой маской смогу предаваться наслаждениям. Дабы легче было потакать порокам, я создала себе репутацию сущей добродетели. Однако она оказалась запятнанной вследствие некого происшествия, которое приключилось со мною и с одним юношей у зарешеченного оконца в монастырской приемной.
В этом месте я вспомнил, что сказала мне Сюзон о сестре Монике, об ее отвращении к жизни в обители, о страсти к мужчинам, о случае с Верландом, о матушке, удалившейся вместе с ней в монастырь, и я тут же сопоставил рассказ Сюзон с тем, что поведала мне моя нынешняя пассия. Вспомнив, что по словам Сюзон у Моники довольно-таки длинный клитор, я уложил мою святошу на спинку и тщательно обследовал ее п…ду. Я нашел то, что искал — клитор цвета киновари, длина которого несколько превосходила привычный размер. Более не сомневаясь, что передо мною сестра Моника, я обнял ее с новым пылом.
— Дорогая Моника, — воскликнул я, — видно, судьба в добрый час послала мне тебя!
Освободясь из моих объятий и бросив на меня тревожный взгляд, она спросила, откуда мне известно имя, которое она приняла в монастыре.
— Одна девушка, в разлуке с которой я пролил немало слез и которой ты открыла все свои секреты, сказывала мне об этом, — ответствовал я.
— Сюзон! — вскрикнула она. — Предательница.
— Да, — согласился я. — это была Сюзон. Но она рассказала твою историю только мне и притом сделала это, потому что я умолял ее рассказать. Прошу, прости ее!
— Так ты и есть брат Сюзон? — сказала Моника. — Ну что ж, тогда тревожиться нечего, ибо она мне поведала обо всем, что вы делали сообща.
Повздыхав о потере милой бедняжки Сюзон, Моника продолжала с того места, на котором прервала свой рассказ: