— Поскольку Сюзон ничего не утаила, включая мою стычку с Верландом, я могу теперь рассказать всю историю целиком. Его прогнали из обители, но он не забыл меня. Когда он повстречался со мной в церкви, желание его разгорелось с новой силой. И я со своей стороны испытала сильное волнение. Хорошенько рассмотрев, какой он красавец, и заметив, что он не сводит с меня глаз, я густо покраснела. Он сразу понял, отчего я так смутилась. Из церкви я возвращалась по безлюдной улице, которую выбрала нарочно, ибо рассчитывала, что он станет следовать за мною. Так и случилось.
Нагнав меня, он произнес голосом, дрожащим от волнения: «Моника, может ли тот, кто вел себя недостойно при первой встрече, засвидетельствовать ныне свое глубокое почтение? Я не перестаю сокрушаться о том малоприятном случае».
Я сжалилась над ним и ответила, что рассматриваю тот эпизод как проявление невоздержанности, свойственной юности.
«Ты не знаешь всех моих проступков, — продолжал он. — По доброте своей ты простила мне одно преступление, но сейчас я гораздо больше нуждаюсь в твоем милосердии, ибо виновен еще и во втором».
Замолчав после этих слов, он стоял с поникшей головою. Я сказала, что совершенно не понимаю, о чем он ведет речь.
«Я безумно влюблен в тебя», — заявил он и поцеловал мне руку, которую у меня не было сил отвести.
Тогда я молчаливо дала ему понять, что не нахожу это преступление непростительным. При первом свидании мне не хотелось слишком открыто выражать свои чувства, и я удалилась, совершенно очарованная и восхищенная его признанием.
Я нисколько не сомневалась, что Верланд, ежели он был искренен, без труда отыщет способ снабдить меня новыми уверениями в своей любви. Когда я уходила, то слышала за спиною вздохи, которым вторило мое сердце.
Мы встречались опять, и на сей раз он попросил разрешения нанести визит моей матушке, дабы посвататься за меня. Я весьма порадовалась, но мать моя отказала ему, и такой поворот лишь усилил мою к нему любовь. Верланд, нечего и говорить, очень расстроился. Сказать ли, отчего моя родительница так обошлась с моим возлюбленным? А все оттого, что она видела во мне свою соперницу. Ее выдавало то, как она превозносила его красоту и обаяние. Я разъярилась на мать и на саму себя. Ради любви я была готова на все. Мы тайком от матери виделись почти каждый день, ибо жить друг без друга нам казалось немыслимо. Поверишь ли, но в то время я не теряла выдержки и не уступала его настойчивым предложениям пойти поперек материнской воли. Наконец, под влиянием его слез, движимая любовью и не в силах противиться собственному желанию, я согласилась на тайное бегство. Мы условились о дне, часе и способе.
Любовь моя была так сильна, что мне рисовались лишь радости, кои достанутся мне с возлюбленным. С ним и мрачная пещера показалась бы раем. Настал роковой день бегства. И вдруг меня словно невидимая рука остановила. Страсть моя усыпала цветами тропинку к пропасти, куда я собиралась прыгнуть. Но, оказавшись на самом краю и увидев, сколь она глубока, я в ужасе отпрянула. Напрасно призывала я волю, напрасно лила слезы над своею трусостью. Роковой час становился все ближе и ближе, и мне надо было еще раз обдумать будущий поступок, но мысли бежали прочь — вот в каком расстроенном состоянии я пребывала.
Вдруг словно луч света пронзил тьму: я поняла, как мне остаться с любовником и в то же время осуществить сладкую месть матушке.
Я подала знак Верланду, смысл которого состоял в том, что сегодня бежать не могу. На следующий день мы встретились в церкви. Он не сказал ни слова, но на лице у него отразились все его чувства. Это испугало меня.
«Ты меня по-прежнему любишь?» — спросила я.
«И ты еще спрашиваешь?» — ответил он. От отчаяния ему не удалось вымолвить больше ни слова.
«Верланд, — продолжала я, — у тебя в глазах печаль. Мое сердце тоже разрывается на части. Скажи, что я виновата. Скажи, что поступила малодушно. Когда я спросила, любишь ли ты меня, я вовсе не сомневалась в твоих чувствах. Просто я боялась, что ты не захочешь дать мне последних доказательств своей любви. Погоди! — приказала я, когда он попытался что-то сказать. — Ты можешь упрекать меня, но это было бы несправедливо с твоей стороны. Могу повторить, что я ничуть не сомневаюсь в твоих чувствах ко мне. Прошу не думать также, что я разлюбила тебя. Однако какой резон разжигать страсть, ежели жестокосердная матушка не позволяет нам утолить наше желание? Ах, милый Верланд, неужто румянец на моих щеках не говорит о том, на что я решилась?»
«Дорогая Моника, — ответил он, нежно приложив ладонь к моим устам, — правда ли, что любовь продиктовала тебе то, о чем я столько раз безуспешно просил?»