***
— Орон? — Удивленно воскликнула Славуня, спустившись утром из спальни и увидев того сидящим на засыпанном крошками столе, и клюющим оставленный с вечера, покрытый рушником ржаной круг хлеба, запивая куски из высокой кружки с хмельным медом. — Ты как тут? Ты же с Богумиром быть должен? Случилось что?
— Должен. — Кивнул тот, сглотнув, и вновь оторвав приличный кусок. — Вот всегда на жор пробивает, когда к жизни возвращаюсь. Напасть какая-то. Терпеть не могу воскрешаться. Жрать хочется после этого, как не в себя, кожа чешется, будто все окрестные блохи на мне собрались и хоровод водят, в животе жабы поют. Пакость. —Прошепелявил он набитым клювом, громко проглотил кусок хлеба, отхлебнул из кружки, взъерошился и по собачьи брезгливо отряхнулся. — Опоздал я. — Буркнул и отвел глаза. — Поздно предупредили.
— Рассказывай, как все было. — На стуле, напротив, неожиданно появился Лель. — До меня только слухи дошли, хотелось бы знать подробности, не отлучаясь тут сторожу, все дела позабросил, ради вашего семейства. От жизни оторвался. Говори уже. Что там? Не томи.
— Что тут рассказывать. — Недовольно каркнул Орон. — Неча рассказывать. Опоздал я. Появился, когда уже меч в грудь Богумира входил. Кинулся клинок в сторону отвести, да сам же под жало и попал. Располовинило мне тушку, в аккурат по середке, очнулся уже у трона Перуна... — Он хотел еще что-то добавить, но стук падающего тела, отвлек пернатого. Славуня потеряла сознание. — Чего застыл! — Рявкнул он на сидящего, растерявшегося бога любви. — Поднимай давай девчонку с пола, да на лавку неси, видишь дурно ей. Сейчас я ее... — Он взлетел и кинулся к стоящей в углу кадушке, где начал судорожно глотать воду. Лель подскочил к девушке, поднял и перенес на лавку, и замер не зная, что дальше делать. — Отойди, пихнул его в спину лапами подлетевший Орон. — Не мешай. — Из его клюва, в лицо Славы брызнула струя.
— Что с ним? — Открыла она глаза.
— Жив. — Каркнул ворон. — Жив твой герой, только в сознание не приходит, сердце раз в полчаса бьется, да дыхания нет. Меч из него вынули, рану заштопали, все как положено, теперича вот, сюда везут. Навьи, по указу матушки, жизненным нитям выплестись из души не дают. Ругаются девки, им положено их в клубок из тел выматывать, а они наоборот поступают, внутря запихивают. Ругаются страшно, но наказ исполняют. Перун, черный с горя, думками всю Правь затуманил, способ внука оживить ищет. Да тяжко делать, то, что как делать не ведаешь. Не терял еще до этого бессмертия никто из богов. Даждьбог следом за отцом, как привязанный ходит, и все молчит, то же думы думает, смурной как гроза, едва не дымится. Морена?.. Та все плачет. В общем скорбно все, но непоправимого пока ничего нет. Сдюжим все вместе.
Слава села, вытерев ладонью мокрое лицо:
— Я должна быть рядом. — Твердо произнесла она и встала. — Куда ехать?
— Будешь рядом. — Кивнул Орон. — Завтра привезут и будешь. Неча по лесам девке в одиночку мотаться. Ничего с твоим женихом не случится за это время. Есть кому позаботится. Ты лучше тут ему постель подготовь, да подумай, как кормить беспамятного да недвижного будешь. В том теперича твоя забота. Полежать парню придется, а сколько? Никто ответ не даст. Побереги силушки.
— У себя, в светелке уложу. Рядышком кровать поставлю, чтобы под приглядом любому быть. — Заволновалась Слава. — Надо на рынок сбегать, выбрать кроватку поудобнее да перинку на лебяжьем пуху, да одеяльце с подушкой, что помягче подобрать...
— А слухи не поползут, что необрученные в одной комнате? — Нахмурился Лель. — Оклевещут ведь злые языки так, что во век не отмоешься. Люди, они такие, охают не подумавши, а тебе ответ держать? Не боишься позором покрыться?
— Пусть. — Упрямо надула губы Славуня. — Плевать мне на них. Всем рты не закроешь, кто меня да Богумира знает, тот поймет, а остальные пускай злобой своей, да завистью подавятся, нет мне до них дела. Я себя знаю, и непотребств не допущу.
— Ну если так. — Задумался Лель. — То иди, делай то, что задумала. С моей стороны осуждения не будет. Поддержу, да подмогну с уходом, пока никто не видит.
— С моей тем более не будет. — Рассмеялся Орон. — Ну да ладно, загостился я. — Махнул он крылом. — Некогда мне с вами лясы точить, полетел я, мне наказ был: «Вам весть донести, и к Богумиру незамедлительно отправляться». — Ему ныне пригляд нужен, он сейчас хуже дитя малого беззащитен, любой обидеть может. Свидимся. — Был, и вот уже и нет его, словно и не было никогда, хлопок, и только каравай на столе расклеванный, покрошенный, да кружка с медом хмельным, недопитая, как напоминание.