— Должен быть способ... — Задумчиво шептал Перун, но его слова небыли обращены к кому бы-то ни было, он разговаривал сам с собой.
— Одну историю тут вспомнил. — Из темного угла нерешительно мявкнул и вышел Филька.
— Лучше помолчи сейчас. — Повернулся к нему Даждьбог, и ожег взглядом. — Твои шутки не к месту. Видишь? Не вышло у нас ничего.
— Какие такие шутки. — Обиделся домовой. — Серьезен я, помочь хочу.
— Вот и помолчи, не встревай. — Рявкнул на него Перун. — Это лучшая помощь. И без тебя тошно.
— Я все правильно сделала. — Не останавливаясь бубнила Верна. — И Перунов цвет вспыхнул, как положено, и осел туманом в зелье, и пиявки свежие, голодные, и жар цвет... — Она села на лавку и опустил голову. — Может все потому, что он не совсем человек? Душа-то у него божья осталась, только тело да смертушка людскими стали. Может в том дело? — Она вздохнула и замолчала.
— Скажи, что хотел, Филенька. — Славуня оторвалась от груди отца, и повернула заплаканное лицо к домовому. — А вы. — Она прожгла взглядом пытающихся возразить Перуна и Даждьбога. — Послушайте. Сейчас любой совет к месту. Филька может балабол да наглец, но не дурак, может что дельное и присоветует.
— Ладно. — Махнул снисходительно рукой Перун. — Говори уж, послушаем. От брехни твоей вреда особого не будет.
— Вот так бы сразу. — Огрызнулся недовольно Филька. — Помочь хочу, а вы гнать меня надумали, а ведь моя история с вашей схожа. — Он важно, со значением поднял указательный палец вверх. — Бабка моя, не к ночи ее вспоминать, здорова была аки мужик-молотобоец, да и дурой еще несусветной на весь свет славилась, ее, когда боги создавали, в голову вместо ума, мякины натолкали. Так вот, когда мой батька у нее народился, она как только его на руки, от повитухи Зорьки-кривой приняла, так к груди и прижала, новорожденного молочком поить, да только так сдавила, от любви немереной, что удавила вусмерть мальца. Удивилась опосля: «Чего это он не причмокивает, да сосок губами не дергает», — глядь, а он уж синий. Не было бы меня пожалуй, на этом свете, коли бы не бабкина дурость. Разозлилась она, и ведь не на себя глупую, а на сына, за то, что любовь ее материнскую пережить не смог. Взревела, что тот бык перед случкой, да как врежет кулаком, да прямо в грудь батьки моего, туда, где сердце. Потом руками всплеснула, одумалась, что не гоже так-то с покойным сынком поступать, заревела белугой, и ну в губы целовать. Дите неразумное возьми, да оживи. Чудно вроде, а все так и было, мне сама повитуха, Зорька-кривая рассказывала. Лучшего видака не отыщешь.
Вот я и думаю, может Перун осчастливит внука божественным кулаком, а Славуня поцелует суженного в губы, ей-то можно, она невеста. Чего смотрите? — Он недовольно оглянулся. Хуже-то все одно не будет, а прок может и выйти.
— Глупость какая-то. — Даждьбог вновь повернулся к окну. — На ходу сказки придумываешь. Виданное ли дело, чтоб мать дитя удавила в объятьях, да потом еще его кулаком, да в губы целовать.
— Чего вру-то? — Обиделся Филька. — Бабку вы просто мою не знаете. Познакомились бы, так сразу бы и поверили, она еще и не на такое способна. Одно слово: «Дура моя старушка».
— Есть в твоих словах что-то дельное. Слышал я, что есть такой способ покойника, недавно усопшего, к жизни вернуть. — Задумался Перун.
— Он не покойник. — Подняла заплаканное лицо Морена. — Он живой.
— Живой, живой, кто спорит. — Махнул на нее рукой глава пантеона, и задумчиво посмотрел на свой посох. — Только не кулаком надо. Душа у парня действительно не человечья, такую просто рукой к жизни не возвернешь. Знаю я что нужно делать. Ну-ка, отойди от сына черная богиня, а ты Слава придвинься поближе. Как только я ему в сердце ударю, так тут же в уста целуй суженого, а про себя, у Рода здравия Богумиру проси. Молитесь все немедля...
***
Он плавал в каком-то зеленом тумане, не осознавая себя. Непонятно, что он такое? Тела нет, чувств тоже никаких нет. Сплошная пустота. Эфемерное существо, полностью лишенное желаний и воли, даже испугаться не получится, не умеет он ни пугаться, ни радоваться, ничего не умеет, да и нет его вовсе. Просто плавает что-то в чем-то, что и описать не получится, слов таких не существует в природе. Только что-то тихонечко колет в том месте, где когда-то было сердце, наверно вспоминает кто-то, но он не обращает на это никакого внимания, не умеет он внимание обращать.
И тут неожиданно все изменилось. Туманное ничто, расползлось кляксой, и материализовалось в зеленую лужайку, под голубым небом с двумя огромными светилами, жарко греющими появившееся из небытия тело обнаженного молодого парня.