— Я едва не убила своего сына собственными руками. Потеряв Славу, он нашел бы способ умереть, и растворится в небытие. Женился бы на любой девушке, и став смертным, покончил бы с собой. Я почувствовала это в нем. Мне ничего не оставалось как смирится. — В глазах черной богини блеснули слезы. — Ну а насчет наказания, то я готова к любому.
— Ты, вроде и преступила закон, но все правильно сделала. — Перун подошел к трону и сел. — Теперь мне надо много думать. С богами-то я договорюсь. — Он задумался. — На это авторитета хватит. Но вот как поступить с внуком?.. Я не могу позволить ему потерять бессмертие. Есть, конечно, один способ, как все оставить по-старому, но он рискованный, и затрагивает всех обитателей Прави, я не могу принять решение без их согласия.
— Я все понимаю. — Подошла к нему Морена и взяла за руку. — Ты отвечаешь за всех нас, и не можешь ставить личное выше интересов всех, но Богумир?.. — Она с мольбой посмотрела в глаза свекра, и вдруг голос ее сорвался в крик. — Он твой внук, он мой сын... — Она отвернулась. Ком в горле не дал договорить.
— Я сделаю все, что в моих силах. — Коснулся ее подрагивающего плеча Перун. — Обещаю.
— Есть еще одна просьба. — Она обернулась, смахнув ладонью слезы. — Я обещала исцеление Славе... Помоги...
***
Солнце гладило первыми лучами, золотящиеся восходом верхушки, еще темных деревьев только-только просыпающегося леса. Ночь уходила длинными тенями, уступая место, врывающемуся заревом восхода в мир утру. Новый день вступал в свои законные права, изгоняя светом ночь.
Богумир, бережно придерживая Славу за талию, словно боясь разбить хрустальный сосуд, шел по скрипящему под ногами снегом насту, и светился счастьем. Столько всего произошло за прошедшую ночь: сначала встреча с Ороном, как напоминание о совсем еще недавней божественной жизни, затем тот ужас в груди, рвущий сердце от потери любимой, последующее освобождение девушки, и как следствие чувство бесконечного облегчения, вырвавшее душу из объятий щупалец отчаяния. Разговор с матерью, и то, что она его поняла, приняла невесту, и смирилась с выбором сына, и даже пообещала помочь с исцелением.
Семья его помнит, старый знакомый, из прошлой жизни летит рядом, а в объятьях Богумира любовь. Душа парит под облаками, и для нее нет преград.
Орон молча кружил высоко над головой, тактично не мешая влюбленным, и не садился, как обычно, на плечо. Ни Тары, и ее помощников уже не было, она пропала, как только Богумир шагнул на кромку (тяжек для богов воздух яви, не выдержала богиня), остальные же растворились, как только вернулись с кромки, молча исчезли в сумерках, бесплотными, подрагивающими рябью, прозрачными созданиями, слились с длинными тенями деревьев, не оставив даже следов...
Вот впереди показался суетящийся лагерь. Мечущиеся воины, и рев ярости Перва, вот первое, чем запомнилось возвращение влюбленных. Воевода стоял, ухватив за ворот недавнего часового, и тряс его так, что голова бедного воина готова была вот-вот оторваться.
— Куда делись моя дочь и зять, тать? Отвечай. — Бешенство клокотало в голосе разъяренного отца. — Как не знаешь? — Он приподнял пытающегося оправдаться воина над землей. — Ты дежурил последним? Спал сволочь?
— Идут. — Внезапно прокатился эхом по застывшему лагерю взволнованный шепот.
Перв тут же обернулся, отшвырнул в строну, не удержавшегося, упавшего в снег часового, и бросился навстречу появившимся из леса Славуни и Богумира. Не останавливаясь, сбил с ног, кулаком в лицо зятя и обхватил вскрикнувшую от неожиданности дочь, утопив ее в объятьях.
— Где вы были? — Прорычал он, подняв ее лицо и посмотрев в глаза. — Как так можно? Я не знал, что и думать!
— Мы просто гуляли. — Богумир сплюнул в снег наполнившую рот кровь, поднялся и вытер ладонью губы. — Что такого случилось? Из-за чего столько шума?
— Мы просто гуляли, папа. — Подтвердила ложь отцу дочь. Они заранее договорились не рассказывать правды. Незачем знать истину тому, кто не сможет ничем помочь, но будет переживать и волноваться. Да и не поверит никто в правду, чтобы в такое поверить, надо лично увидеть, да еще и осознать, что все, что с тобой произошло, это не сон.
— Гуляли они... — Смягчился воевода. — Это военный лагерь, тут существуют свои законы. Как вы вообще умудрились проскользнуть незамеченными, ведь часовой не новичок? Как он мог не просмотреть?
— Наверно тень от шатра помешала рассмотреть нас. — Пожал плечами Богумир.
— Слушай приказ, новик. — Наконец оторвался от дочери Перв и повернулся к своему подчиненному, словно не слыша его слов. — С этой минуты, и до прихода в столицу, назначаешься вечным дежурным по кухне, поварешки мыть, воду носить, да котлы скоблить, а часовой тебе в помощники, раз не дорос еще до настоящей службы, то пусть помои выносит.
— Я с ними буду, на кухне котлы мыть. — Шагнула к Богумиру Слава, и взяла под руку жениха.
— С ними она будет... — Передразнил Перв. — Марш в шатер, пигалица, вот когда замуж выйдешь, тогда и будешь делать то, что муж позволит, а пока отец за тебя в ответе.
— Правильно. — Каркающий голос с неба заставил воеводу вздрогнуть, а на плечо Богумира шлепнулся взлохмаченный, огромный ворон.
— Это, что еще за чудо-юдо? — Округлил удивлением глаза Перв.
— Молчаливая курица. — Буркнул Орон, и принялся деловито искать себе что-то в перьях хвоста.
— Откуда у тебя этот болтун? — Кивнул Богумиру, едва сдержавший от пояснений птицы смех, отец Славуни.
— Прилетел. — Вздохнул парень. — Видимо голодно в лесу, вот и прибился. Не выгонять же.
— Здоровый, да еще и балабол-юморист. — Хмыкнул Перв и протянул Богумиру чистую тряпицу. — На-ка вот, утрись, а то юшкой рубаху залил, и не держи обиды, осерчал я. Но и понять можно, просыпаюсь утром, с дочкой поздороваться хочу, а ее нет, и никто не знает куда делась. Вот и вспылил.
— Да все я понимаю, нет обид, сам бы не сдержался. — Вздохнул Богумир. — И ты нас прости воевода, сглупили.
— Простил уже. — Улыбнулся тот в бороду. — Только вот от дежурства по кухне, это тебя не избавит...
***
Город Арканаим, столица княжества Первоградского. Первый раз Богумир её видел вот так, рядом, а не с затуманенной высоты Прави. Врытые в землю два ряда бревен, засыпанных между собой утрамбованной глиной, образовывали крепостную стену, словно вычерченную гигантским циркулем на высоком холме, обрезанным по кругу срывающимся по косогору берегом, в глубокий, наполненный водой ров, соединяющийся с широкой рекой. Горбатый, деревянный мост через ров, ведущий к обитым медью воротам, с двумя надвратными башнями, со скучающими лучниками наверху, несущими караульную службу.
Чуть правее, на пригорке, капище всех богов пантеона. Тут нет предпочтений, тут все равны, каждый может помолиться своему идолу, и быть услышанным своим богом. Спираль из выложенных камней и застывших, внимательных истуканов, она как символ восходящей в Правь и вновь возвращающейся через Навь в Явь жизни.
Смерти нет, она повторяется от круга до круга в бесконечности бытия души, так создано Родом, и он, как основатель всего сущего стоит на самом верху, в конце и начале пути, и смотрит на дела рук своих. Великий бог, отец рассматривает грозно своих чад, он готов их слышать, готов исполнить просьбы, или свершить над ними праведный суд, во имя справедливости.
Строй воинов рассыпался, и вытянувшись в тонкую нитку слившихся в едином желании людей, пошел сверкающей сталью гусеницей по спирали, забираясь по утоптанной тысячами ног тропе вверх к главному божеству пантеона, горланя хором, грубыми, натруженными подъемом глотками, славящую молитву: