— Правильно. — Неожиданно каркнул ворон. — Только так и ни как иначе. — Любовь, вера да упрямство победит любую напасть.
Слава ему не ответила. Зачем сейчас слова.
***
Из всех проявлений природы, весна занимает особое место. После долгой стужи приходит наконец долгожданное тепло. Возвращаются сбежавшие от морозов птицы, наполняя мир щебетом возрождения. Зеленеют легкой дымкой проклевывающейся травы и распускающейся листвы луга и лес. Облака зацветающей вишни в жужжании пчел на фоне голубого, бездонного неба наполняют мир. Первые, еще робкие цветы, радуют нежностью глаз, а теплый, все еще влажный, наполненный ароматами пробуждения ветер, ласкает кожу и гладит волосы. Время зарождения любви, и рождения жизни.
Слава редко выходила из дома, все время проводя рядом с женихом. Дни шли за днями, но ничего не менялось. Он все так же лежал бледный, как полотно, и не шевелился. Она частенько припадала ухом к его груди, и слушала как бьется очень редко и тихо, словно боясь разбудить своего хозяина сердце. Дыханье вообще не было, но частенько посещавший их волхв — Сирко, сказал, что парень дышит, и в доказательство поднес к его приоткрытым губам отполированный нож, на котором тут же проступили капельки остатков следов дыхания.
— Рана вроде затянулась, и жизнь в парне есть, это видно. Должен был бы давно прийти в себя, но от чего-то не поднимается, словно его держит на кромке что-то. Ума не приложу, в чем дело. — Мотал головой угрюмый Сирко. — Напои его вот этим. — Он отвязал от пояса маленькую деревянную флягу, и протянул Славуне. — Вчера полночи по болту лазил, травку нужную собирал, потом варил в полутьмах, до самого рассвета, она, видишь ли ты, травка эта, только в полночь силу свою чудодейственную набирает, при молодой луне. Едва не утоп в топях. Ты пяток раз Богумира напои. Если в себя не придет через день, то тогда уж я бессилен, тогда только боги парня поднять смогут. Молись, девочка и верь.
Снадобье не помогло. Богумир все так же лежал, едва дыша, и все так же редко билось его сердце. Черные нити отчаяния начали потихоньку оплетать душу девушки, сдавливая сердце.
Перв, так тот давно махнул на все это лечение рукой:
— Душа из него ушла. Не поднимется он уже никогда. Тело без души, оно как, то свежеспиленное дерево, с виду сок вроде и есть, а вот жизни уже нет. Жаль пацана. Геройский был. — Он посмотрел в мокрые от слез глаза Славуни. — Ничего не поделаешь, дочка. Судьбу надо принимать такой, какой ее нам боги дают. Парня мы не бросим. Совесть не позволит, и люд столичный не простит.
— Любовь не позволит. — Слава вытерла глаза и посмотрела на отца так, что тот понял, она ни за что не отступится. — Если ему и суждено будет умереть, то и я жить не буду, уйду следом.
— Не дури дочка. Ты что удумала? Жизнь нам богами дадена. Самой себя лишать ее, это грех великий, такое не прощается. — Округлил глаза ужасом воевода.
— Богумир бог! — Зло выкрикнула Слава. — Он ради меня отказался от бессмертия. На все пошел, ради любви ко мне. И я пойду, а он, там на кромке, встретит, и не даст моей душе во грехе погибнуть.
— Как же так, доченька? — Вздрогнул, обхватил ее за плечи Перв, и припал губами ко лбу. — Не пугай меня родная. У тебя жар, вон как щечки разгорелись. Какой он бог?.. Он найденыш. Не уж то ты в те сказки, что он рассказывал поверила. Ты посиди тут немного, я за волхвом сбегаю, он травки какие-нибудь даст, ты выпьешь, и все пройдет. То рассудок у тебя с горя помутился. Ты только не удумай чего, пока меня нет, я быстро. — Он отстранился, готовый вот-вот выскочить из комнаты.
— Сядь отец. — Голос дочери прозвучал жестким приказом, и отец непроизвольно повиновался, присев на краешек кровати Богумира. — Орон! — Девушка позвала птицу, приоткрыв дверь. — Лети сюда, немедленно. Надо поговорить.
***
— Вот оно как... Перв отправил дочь на рынок. Не то, что бы в доме закончились продукты, нет, всего было в достатке. Надо было дочери погулять, подышать воздухом весенним, с людьми поговорить, чуток душой воспрянуть. Довела себя кровинушка. Бледная стала, похудела так, что кости гремят. Не дело это. Ей силы нужны, а ни что не придает сил так, как чистый, весенний воздух. — Все одно не верю. Птицу можно и выдрессировать, видал я как скоморохи медведей танцевать заставляют, а ворон посмышленее будет. Нет, не верю. Виданное ли это дело, чтобы бог, средь людей жил. Привиделось это все дочке. Приснилось.
Воевода сидел на табурете у изголовья Богумира, и не отрываясь смотрел на бездвижное тело:
— Что же ты не встаешь парень? На себя наплевать, так хоть девку бы пожалел. Извелась ведь вся, измаялась. Не спит ни ест, сидит около тебя, как привидение. Вот-вот рассудком оскудеет.
— Не встанет он. — Голос прозвучал из-за спины на столько неожиданно, что воевода подпрыгнул и резко развернулся, готовый вступить в бой. Сзади стоял высокий, крепкий седой старик, и хмуро смотрел, морща лоб, мимо него на Богумира. Он опирался на голубой посох. Воздух в комнате сгустился запахом озона. — Я голову сломал, как ему помочь, но все без толку. Только один способ есть, но я на него пойти не могу, да и Богумир не примет такого исцеления.
— Ты кто? — Пришел в себя воевода. — Как тут оказался? — Странный посетитель, ни пойми как вошедший в спальню, внушал страх, но одновременно уважение, и трепет. Что-то в нем было такое, чего воевода не мог понять. Что-то неземное, не человеческое.
— Я-то? — Гость перевел взгляд с Богумира на Перва, и тот вздрогнул. На него посмотрели жесткие, мудрые, с искрами молний в зрачках глаза. — Дед я его. Перун.
— Громовержец? — Воевода едва удержался на ногах. — Так значит права была дочка, и ворон тот действительно не дрессированный, а истинный. А я-то дурак все сомневался. Значит Богумир во истину бог?
— Хватит причитать. Сядь. — Рявкнул Перун. — Внук он мне, а значит бог. Навестить его пришел, думал тут Славуня, а тут ты оказался. — Но все к лучшему.
— Погулять я ее отправил. — Почему-то смутился Перв. — Надо ей воздухом подышать, извелась совсем девка.
Перун согласно кивнул, и присел на край кровати:
— Ты только не пугайся, сейчас здесь еще мать его появится, да отец. Почему-то от вида невестки моей, люди в обморок падают. И чего в ней страшного?.. Как по мне, так красавица. Но до их появления, время у нас еще есть. Так что покаяться хочу. Виновато наше семейство перед тобой, и дочерью твоей. Сильно виновато. Не знаю, простишь ли.
В уродстве Славуни, мой внук повинен. Утащил он у меня как-то осколок посоха, поразвлечься ему приспичило, поглядеть, на страх, да суету людскую. — Он горько вздохнул. — Швырнул молнию, да промахнулся, в идол попал, вот и поломало обломками твою дочь.
Я старый дурак помочь ей мог, но не стал, решил внука наказать, отправив его к тебе на перевоспитание. — Он вновь вздохнул. — Кто же знал, что у них такая любовь приключится, а любовь человеческая для бога — это смерть.
Ты не сомневайся, я бы вылечил твою дочурку, но чуть по позже. Обязательно бы вылечил. Волхва нужного подослал, с нужной молитвой да заговором, и все бы наладилось. Только поначалу свою проблему решить хотел. — Он вздохнул в третий раз. — Вот и решил так, что теперь и не знаю, как быть.
Перв не ответил, и отвернулся. Противоположные чувства бушевали в его груди. С одной стороны злость, на того, у которого он просил помощи, и надеялся, и который слышал, но молчал, с другой жалость к убитому горем старику, пусть и богу, которого пожирало отчаяние.
— И что ты сейчас, от меня хочешь? — Тихо спросил воевода, не поворачивая головы.
— От тебя? Сейчас? — Пожал плечами, словно не понимая вопроса Перун. — От тебя ничего. Просто покаяться хотел, ты должен знать правду. Простишь, буду рад, проклянешь, пойму. Время, оно все на свои места расставит. Сейчас же, только внуку хочу помочь, и ничего более, а вот как, не знаю.
***
Слава шла по рынку, рассматривая разложенный на прилавках товар, но не видела его. Все мысли девушки были в другом месте.