Слава медленно выздоравливала. Маленький, бедный, но уютный домик стал отныне ее новым местом жизни.Анисья, мать Велимира, была женщиной доброй и заботливой. Ее красивое, но изможденное трудной жизнью лицо казалось строгим, что в общем-то и соответствовало ее довольно жесткому и требовательному характеру, но в то же время глаза всегда светились душевным, внутренним теплом, которое как не прячь под натянутой на внешность маской, но оно все-равно пробьется во взгляде.
Девушка как могла помогала по хозяйству. Голова не помнила прошлого, но руки... Они послушно вспоминали, все, что знали когда-то, за что брались, и что делали. Как истопить баню, как убрать, до идеальной чистоты дом, даже как испечь пироги или хлеб, все помнили девичьи ладони, стоило только начать. Вот такие вот выкрутасы человеческого сознания. Может это и звучит как выдумка автора, мол не бывает такого, что бы руки отдельно от головы существовали, но это та истина, которая есть, правда не дай вам бог испытать подобное.
Анисья многое запрещала Славуне, заботясь о еще очень слабом здоровье своей выздоравливающей гостии, а когда та не видела, то задумчиво улыбалась, и думала: «Вот бы мне такую невестку. Это ничего, что горбата, главное душа чиста, как хрусталь, нет ни темных помыслов, ни скрытой подлости, ни в отведенном в сторону взгляде зависти, ни что не затеняет блеска голубых глаз, и хозяйка она, пожалуй, получше меня будет. Эх Велимир, Велимир... Не в ту сторону ты смотришь, сынок. Все тебе попригожее надоть, а счастье-то, вон оно рядышком ходит, только глаза подними».
Лекарка Елка изредка заходила, приносила травы, заставляла открывать рот, и внимательно рассматривала горло, довольно пыхтя, и улыбаясь при этом. Прикладывалась ухом груди, постукивала крючковатыми с вывернутыми артритом пальцами, довольно кивала собственным мыслям, и уходила, пробормотав на прощание:
— Богами ты девка отмечена, только с их помощью и выжила, я уж думала: «Все, тулупчик назад возвращать придется, за невыполненную работу, а вот поди ж ты. Выкарабкалась. Знать долго проживешь. Жаль горбатенькая, тебе бы парня хорошего. Силы в тебе женской много вижу, деток много здоровых нарожать можешь, да только кто же на убогую глаз положит?». — Вздыхала, подходила к дверям и оборачивалась. — А память она что, она как тот голубок, улетела, да вернется в скорости, когда уж и ждать перестанешь. — Махала рукой, и выходила вон из дома.
Имя Славуне дали новое, единственное, которое на ум пришло в подобных обстоятельствах. Назвали девушку, не помнящую ни прошлого, ни как зовут, и найденной в лесу — Найденой. Велимир, как-то незаметно, за время проживания ее в его доме, стал заботливым братом. Большой, сильный, всегда готовый подержать и помочь. Он не гнушался, и натаскать воды, и даже замесить при случае крутое тесто на хлеб, не брезговал, отличался он этим от всех деревенских мужиков, считавших, что это бабье дело хлеб печь, и вот, что удивительно, ни от кого парень не скрывал своей не мужской, по тем временам работы, и в ответ ни кто его не осуждал за непотребное занятие, и даже не ехидствовал за спиной. Уважали сына Анисьи в деревне, уважали, и побаивались крепкого парня, в сходке «стенка на стенку», выходившим всегда неизменным победителем.
Весна подходила к концу, медленно вываливаясь в долгожданное лето. Цвели во всю яблони, жужжа роями сладкоежек пчел, обещая богатый урожай. Солнце прогрело землю, и поля давно были засеяны рожью да пшеницей, а в огородах, уверенно поднимались над грядками побеги будущих овощей, и ягод. Жизнь шла своим ходом, глотая дни за днями, неторопливо, по-деревенски, без потрясений и невзгод.
Вечера, как всегда, коротали втроем. Анисья пряла пряжу, и что-нибудь напевала при этом, или рассказывала забавную сказку. Слава слушала и вязала, ловко перебирая и постукивая спицами, а Велимир резал ложки на продажу, из заготовленных по зиме баклуш.
— Вот, что детки. — Анисья приподняла как-то взгляд от веретена. — Собирайтесь-ка завтра поутру, да ступайте в город. Деньжат у нас немного скопилось, надо-бы Славуне новую одежку, да обувку присмотреть, второй месяц девка в одном и том же ходит, словно нищенка какая, да тебе сынок, сапоги новые нужны, приоденьтесь там. Заодно, кое чего попродадите на рынке, скопилось у нас тут и пряжи немного, да ложек Велимирушка нарезал. Расторгуетесь, принарядитесь, да погуляете заодно по стольному граду немного, развеетесь, может скоморохов увидите, они там частенько народ веселят. Делов по дому сейчас немного, сама управлюсь, вот и сбегайте, пока время есть, отдохните.
Сказано — сделано. Едва солнышко улыбнулось из-за горизонта первыми лучиками рассвета, вышли по утренней зорьке, по первой росе, молодые в путь-дорогу.
Путь петлял, объезжая овраги и переправляясь через встречающиеся речки, и ручьи бревенчатыми мостами. Радовали глаз путников поля, подернутые первыми всходами, услаждали слух поющие птицами леса, первый жаворонок в голубом небе, суетящиеся ласточки. Как же это прекрасно, вот так идти вперед, босиком, по мягкой от теплой пыли дороге, болтать ни о чем с верным, добрым спутником. За спиной заплечные мешки. Они хоть и объемны, но весу в них не много, что может быть тяжелого в пряже да деревянных ложках?
— Мы как два колобка с этими мешками, по дорожке катимся. — Смеялся Велимир надувая щеки изображая из себя довольный жизнью шарик.
— От всех убежали. — Вторила ему Славуня. — Только бы лису впереди не встретить. Очень не хочется достаться куме на обед.
— Да вон она, впереди. На обочине сидит. — Парень вытянул руку, указав на еле различимый, показавшийся впереди силуэт, чего-то ожидающего, или отдыхающего человека. Кто таков, издали не разобрать — Нас поджидает. Готовься. Можешь слегка себя солью посыпать, а я себя поперчу. — Весело Велимиру, и девушки с ним легко и весело.
При приближении путников, на встречу, поднялась маленькая, сгорбленная, смотрящая в землю бабушка.
— Дня вам доброго, путники. Я тут сижу, жду кого-нибудь. Помощи просить хочу. Дверь у меня в избе переклинило, не открыть старой. Тут рядышком в ельнике, совсем недалече. — Она подняла глаза, и словно споткнулась о лицо Славуни. Глаз у бабки дернулся узнаванием, и испугом, но она тут-же взяла себя в руки, сообразив, что ее не помнят, и продолжила обычным ласковым голосом. — Помогите, бога ради. Я вам за это медку духмяного налью...
— Да ты никак Найдену узнала, старая? — Не осталось незамеченным странное поведение бабки от Велимира.
— Нет, что ты, касатик, что-ты, что-ты. Обозналась я. — Старуха отвела в сторону взгляд. — На внучку мою, покойную, похожа немного спутница твоя, вот и ошиблась. Ну так что? Поможете бабушке? — Повернула она полные мольбы глаза в сторону парня.
— Ежели недалече, да не на долго, то, от чего же и ни сделать доброе дело. — Легко согласился тот. — Показывай дорогу.
***
— Как сквозь землю провалилась. — Лель сидел прямо на полу у подножья трона и крутил в ладонях свирель. — Все видели, что была, но никто не видел куда ушла. Словно растворилась в воздухе. Чудеса, да и только. Чего только в этой Яви не происходит, то ли дело у нас, тишь да благодать.
— Даже духи городские ничего не знают. — Вздохнул в ответ Перун. — Банник, что у князя пар гоняет, говорит, что почуял он в тот день, вроде как вкус лесной, необычный для города, но на столько легкий, что не придал тому значения, мало ли охотников на рынок приходит, а с ними и запашок появиться мог. — Он еще раз вздохнул. — Как бы знать, кто столицу посещал из чащобной нечисти, смотришь, и след бы Славуни отыскался, а по нему бы и вышли на пропажу.
— Так чего у хозяйки лесов не узнаете? Она-то наверняка всех своих знает, для нее тайны во владениях нет. — Лель рассматривал свой музыкальный инструмент, не поднимая глаз.
— Ты имеешь в виду Тару? — Откинулся на спинку трона Перун. — Спрашивали уже, да только и она тоже не ведает ни чего. — Он задумался. — Ну вот так не бывает, что бы человек в воздухе растаял, ветром развеялся, как дух бесплотный. Напасть какая-то на нашу семью.