— Причем тут силушка, я про рассудок говорю, глупая твоя голова. — Горько улыбнулся Перун. — А что до убивца этого болотного, то по лесам ему от ныне, неприкаянным бродить, и боятся любого окрика людского. Справедливо так-то будет. Жизнь ему, его поганую сохранил, но такая жизнь, со страхом в душе нескончаемым, пострашнее смертушки. — Он вдруг резко развернулся, и привстал. — Заходи, не мнись в портале. Рассказывай.
Из воздуха шагнул Лель. Огляделся, склонил голову в приветствии и подошел к трону.
— Садись. — Перун махнул посохом и напротив появилась парящая в воздухе красная атласная подушка. — Не томи. Как она там. Вспомнила чего?..
— Нет. — Присаживаясь выдохнул бог любви. — Ничего не помнит. Перв тех людей, что ее приютили, к себе, домой перевез, думал поможет это, но нет... Парня, что Велемиром кличут, в кузню, учеником-подмастерьем устроил, из того толк выйдет, рукастый и с головой, мать по хозяйству, в воеводском тереме осталась, Славуне помогает, видать приглянулась она Перву, мне ли это, как богу любви не видеть, да только сторожится старый чувств своих, боится старую любовь предать. Но да не долго сопротивляться будет. — Лель усмехнулся собственным мыслям.
— Что ты мне про них байки травишь. -Нахмурился Перун. — Ты мне про невестку мою будущую глаголь. С ней что?
— Так я же говорю. — Стал серьезным бог любви. — Все по-старому, не возвращается память. Сидит около Богумира сутками, не отходит. Лицо ему гладит, волосы расчесывает и причитает: «По что же так-то. Люблю ведь тебя до смертушки, а вспомнить былое не могу. Кого помощи просить не ведаю. Сжальтесь боги, или память верните, или убейте. Сил терпеть нет.».
— Вот же как ее огневица приголубила. — Задумался Перун. — Надо бы девицу в лес, с волхвом толковым направить, к той яме барсучьей. Пусть дары на краю разложит, огневицу рунами да молитвой выманит, а я с ней болезной договорюсь, что бы отдала, то, что забрала. Мне не откажет. Должна мне проказница. — Он поднял глаза на сидящего напротив Леля. — Спасибо хочу сказать тебе.
— Это за что такая благодать? — Усмехнулся тот.
— Не юродствуй, это серьезно. За парня того, что Славку из леса вынес, да за Фильку со Светозаром. Вовремя ты тогда подоспел, еще немного, и побил бы их лихо в гневе.
— Делов-то. — Смутился Лель. — Чуток ему мелодию, успокаивающую на свирели, поиграл, он и уснул, даже палец сосать пристроился, аки младенец, чавкал так, что жабы заслушались, а за это время, и чары кикиморовы спали, да и веревки я перерезал.
— Хочу домового тоже отблагодарить, и светляка. Где они? — Перун встал и расправил плечи.
— Не поверишь!.. — Засмеялся Лель. — Там же, у воеводы пристроились, в подвале, капусту жрут, и квасом запивают. Там со старым домовым Филька спелся, теперь вместе за домом присматривают, и на удивление даже не дерутся.
— Поди ж ты. — Рассмеялся бог грома. — Видимо так на них любовь деток моих действует. Вот силища то где, несовместимое вместе жить заставляет. Хоть одна радостная новость, за последнее время. Ладно, засиделись, заболтались, пора и честь знать. У меня совет высших на восходе, подготовится надо, а вы по своим местам расходитесь, головами мне за внука, и его невесту отвечаете.
Глава 20 Побороть страх
— Садись сынок, покушай. Целыми днями ты в своей кузнице, скоро и ночевать домой приходить не будешь. — Анисья ласково провела рукой по всклокоченным волосам сына. — Ты случайно Перва не встретил по пути, что-то задерживается воевода, остынет все?
— Не... Пробубнил набитым ртом Велимир. — Совет там у них какой-то с князем, так мужики говорят. Что-то там строить затеяли, вроде как башни надвратные усилить хотят. — Он поднял глаза на мать, и хитро сощурился. — А чего ты так беспокоишься о нем? Голодным не останется, в харчевне попотчуют. Раскраснелась вся, и глаза вон горят, и платок новый, и передник?..
— Да ну тебя дурной. — Анисья отвернулась, чтобы скрыть смущенную улыбку.
— Чего тут удивительного, дело молодое. — Сидящий на краю стола Орон отхлебнул из кружки и загорланил:
На душистом сеновале,
Мы с милёнком ночевали.
Теперь вспомню я едва ли,
Как в стожок мы тот попали.
— Замолчал, моргнув с глубоким смыслом Велимиру, отхлебнул еще, но тут же взлетел к потолку, уворачиваясь от полетевшей в него поварешки.
— Ишь чего удумал. — Покрасневшая как свекла Анисья возмущенно уперла руки в бока. Не было у меня с воеводой ничего, он благодетель наш, вот и все.
— Ну так я о том и говорю. Конечно благодетель, кто же еще? — Порхал Орон под потолком не смея опустится назад, и с вожделением поглядывая на оставленную кружку. — А Филька, он тот еще балабол, ему не в жизнь верить нельзя, он все про тот сеновал вчерашний придумал, и Светозара подговорил, поддакивать, чтобы брехать сподручнее было, они те еще проказники. Другое дело воевода, он не по тому сегодня проспал, что гулял полночи, а просто за думами тяжкими засиделся до поздна. Кругом вранье, только мне верить и можно. Как жить, а? — Он посмотрел на Анисью, и закаркал смехом. — Как ты думаешь, мудрая женщина?
— Я на бочку с капустой замок амбарный повешу. — Буркнула мать Велимира, и покраснела еще больше, хотя вроде бы уже было некуда. — А домовенку этому болтливому, язык-то вырву.
— Чего! Какую капусту? Зачем капусту? Что за несправедливость такая! Не тронь святое! Не тронь капусту! — Выскочил откуда-то из угла Филька. — Мне светляка кормить нечем будет, заботится о домашних животных надо, они без пригляду чахнут.
— Это кто еще животное? — Возмущенный Светозар взлетел с плеча друга, и завис, стрекоча крыльями напротив его лица. — Это я-то животное? Да я поумнее некоторых, и язык за зубами держать умею, и глупостей ради квашеннки, не делаю. И вообще!..
— Что тут за балаган? — В дом вошел улыбающийся Перв. — Столько крика, и гама, что на улице слышно?
— Орон байку про сеновал рассказал, а Анисья его за это половником. — Пожаловался Светляк. — А еще меня этот недомерок. — Он кивнул в сторону домового. — Животным обозвал. Вот. — Он высунул длинный язык, и показал возмущенному Фильке.
— Подвал заколочу наглухо, и капканов на грызунов наставлю. — Покраснел воевода.
— А Анисья еще на бочку с капустой замок повесит. — Заржал ворон, обхватив себя за живот крыльями, словно руками, но перестав махать, тут же грохнулся на пол, откинулся на спину, и задрал лапы в верх. — Конец тебе Филька, с голоду сдохнешь. — Зашелся он смехом и умирающим голосом добавил. — А мне меда срочно, не то помру!
— Это, что? Правда? — Велимир посмотрел сначала на мать, потом на Перва. — Ну и дела... Не было бы счастья, да несчастье помогло. Я рад за вас. Когда только сговорились? Свадьба-то когда?
— Нету спешки. Сначала дочь за Богумира отдам, тебя опосля оженим, тогда уж можно, и о себе подумать. — Улыбнулся смущенный воевода.
— Эх проказники. — Взлетел на стол ворон и опустил голову в полупустую кружку. — Грешно, по сеновалам не венчаными-то, ночами шастать. — Донесся оттуда глухой чавкающий голос.
— Подглядывать да сплетничать грешно, а нам с Анисьей, жизнь праведную прожившим, и согрешить немного не помешает. — Хмыкнул Перв
— Точно. — Филька безуспешно пытался залезть на лавку, поближе к тарелке со щами, которые поставила на стол мать Велимира, но нога у него соскакивала, и он неуклюже сваливался на пол. — Смотрю на вас, и аж тошно от святости становится, словно и не люди вы вовсе, а после сеновала, греха хлебнув, так вроде и на человеков похожи... Да помогите же кто-нибудь! Сил нет как пахнет, слюной захлебываюсь.
***
Знаю я этот дом, пакостный он. — Сирко рассматривал бывшее жилище кикиморы, и хмурился. — Лет сто назад, тут лекарка жила, с дочкой, красивой девкой, такой, что глаз не отвесть.