— Нет. Домой уплыл. Давно это было. — Русалка подняла из воды гусли.
Музыка разлилась в воздухе пьянящей нежностью, и два девичьих голоса запели:
— Пролягала она шлях-дорожка,
Пролягала она всё широка
По чистому полю,
По чистому полю.
Ой, как по етой было по дорожке,
Ой, как по етой было по широкой
Стоял бел шатёрик,
Стоял бел шатёрик.
Ой, как из этого да из шатрочка,
Ой как из этого да из бялого
Выходил молодчик,
Выходил молодчик.
Ой выходил он да всё-молодчик,
Ой выходил- он да всё веселый...
Храб слушал и словно видел все то, о чем поют русалки: и дорогу, и шатер, и идущего парня, как на яву все. Хотелось подпевать, но он не знал слов. Хотелось встать с ними в хоровод, взявшись за руки, смотреть на их красивые наивные лица, и ходить, не останавливаясь по кругу. Душу сжало желанием, и он едва не вскочил, и не кинулся в воду, но жесткий удар кулака в плече, остановил вспыхнувший порыв.
— Э-ээ парень! Ты чавой? Голову никак потерял? Я же тебя предупреждал. — Рявкнул Филька и повернулся к русалкам. — А вы прекратите мне парня соблазнять, не для вас он. Мы по делу тут. И вообще, чего вы только по пояс показались, а то, что ниже скрываете? Покажитесь во всей красе. Пусть он на хвосты рыбьи посмотрит, сразу все желание топится пропадет.
— Похабник. — Рассмеялись девушки ни грамма не смутившись. — Все тебе непотребства рассматривать, и вообще... Чего это домового в степи занесло? Не место таким как ты на вольном воздухе, вам по избам, по пыльным углам сидеть положено.
— Сказал же. По делу мы тут. По важному, то не ваша забота. Брысь к себе в пучину. Карасям песни пойте, или вон омутнику. — Нахмурился домовой.
— А мне песня понравилась. — Взлетел Светозар, и опустился на плечо одной из русалок.
— Вот и оставайся тут. Капуста целее будет. — Огрызнулся Филька.
— Тебя не спросил. — Высунул язык светлячок, и повернулся к девушке. — Спойте еще...
— Ты что, дурак? Не видишь, что они Храба соблазняют, в реку заманивают. Утопят парня... Хочешь пешком по жаре далее путешествовать? — Вскочил возмущенно Филька, и рявкнул уже русалкам. — Брысь сказал, нам ваши песенки без надобности.
— Омутник у нас дюже хмурной. Не любит песен. Сидит под корягой, и все брюзжит чего-то, недовольный. Скучно с ним. Может всё-таки еще послушаете? Мы более соблазнять не будем. Обещаем. Внимания хочется.
— Может послушаем? — Протянул Храб просительно.
— Нет им веры. — Отрезал домовой.
— Ну пожалуйста. — Затянули, едва не плача русалки. — Мы клянемся водами светлыми: «Не сотворим дурного».
— Давай поверим. — Подлетел к другу светлячок, и завис у него перед лицом. — Посмотри, какие у них глазки честные. А!
— Тьфу на вас. Похотливые бараны. Слушайте коль охота, а я за плакуном пошел. Времечко его пришло. Только потом не жалуйтесь, что я не предупреждал. — Он встал, натянул порты, и рубаху, нахлобучил зло на голову треух, оглянулся, словно еще что-то хотел сказать, но только махнул рукой, и потопал в степь.
— Ушел бука. — Засмеялись русалки. — Давайте плясовую. — Душа веселья просит.
Глава 23 Оборотень
Сосновый бор, это вам не угрюмый ельник. Таже вроде хвоя под ногами хрустит, и запах смолы похож, но все же совершенно другое. Здесь бушует жизнь. Огромные, слегка красноватые стволы сосен, словно выстроенные в ряды гигантские ратники, с шапками колючих крон, похожих, на буйные, нерассчесаные волосы, растрепанные вольным ветром, пропускающие лучики доброго солнечного света.
Никаких зарослей, никаких непроходимых дебрей, никакого сумрака, простор ухоженного заботливой рукой, неизвестного педанта — лесника пространство, где все расставлено в только ему понятном порядке, и даже горьковатый воздух выметен и протерт от пыли, пей — не хочу.
Смотришь на все это диво и чувствуешь, как в душе наливается подрагивающий восхищением ком, рядом с выпрыгивающим из груди, бешеным сердцем, и вырывается все, в конце концов, неконтролируемым воплем, выплескивая в мир накопленную радость.
После пышущей жаром степи, сосновый лес, как благодать небес принял путников прохладой. Похрустывала хвоя под копытами коня, напевал что-то развалившийся на голове лошади Филька, щурился и улыбался каждому пробивающемуся к глазам лучику солнца. Светозар, то улетал куда-то, то возвращался, садясь на плечо Храба, и все время смеялся, бессвязно, в захлеб, рассказывая, что видел во время полета, но парень его не слушал, он наслаждался покоем неспешного пути, пьянящим воздухом соснового бора, и щебетом птиц.
Вторую неделю в дороге. За это время он увидел столько, сколько не пережил за всю прожитую жизнь. Ожили сказки, рассказанные когда-то в детстве бабушкой. Оказывается, его друг, с которым приехал из деревни в город — настоящий бог, в облике человека, внук самого Перуна, и Храб едет выполнять поручение громовержца в компании домового, в которого никогда до этого не верил, и огромного, говорящего светляка, сбежавшего с кромки.
Расскажи кому, не поверят, да он и сам, честно говоря, верил с трудом, считая все прекрасным, наполненным приключениями сном. Изредка, украдкой, парень щипал себя за руку, боясь проснуться, и вернутся в серую обыденность, но, к радости, все оставалось по-прежнему. Значит все, что с ним происходит правда, и жуткий кровосос — ырка, и веселые русалки с гуслями, и хам — домовой, и совсем не героический, но готовый бросится на помощь светляк, и эта дорога, а впереди еще одна встреча с легендой. Он живет в сказке, и не хочет, чтобы она прекращалась.
— Говорите с ним с почтением. Он ровесник богов, сотворенный самим Родом. Пусть ему и не нашлось места в Прави, но зато здесь он огромный авторитет. Его слово, закон для стаи. — Филька щурился, и блаженно мурлыкал, словно разговаривал ни с друзьями, а с лесом. — Даже Тара прислушивается к его советам, только Девана, дочь Перуна, дева -охотница, имеет над ним власть, даденную ей от рождения Родом, но и та не приказывает, а просит. — Домовой сладко зевнул. — Так что отнеситесь к нему со всем уважением, а еще лучше кланяйтесь да молчите, ляпните еще что-нибудь непотребное, мне потом выкручивайся, а он вспыльчивый, сначала порвет, а потом разбираться станет. — Он замолчал и через мгновение захрапел.
— Надоел, зануда. Сколько можно об одном и том же. — Пробурчал светлячок. — Словно мы дети малые. Как я только его столько лет терплю?..
— Волнуется. — Улыбнулся примирительно Храб. — Дело у нас важное.
— Волнуется. — Хмыкнул Светозар скосившись на Фильку. — Волновался бы, не дрых как сурок, словно в кровати дома, а не между ушей у лошади. Вон как храпит, аж иголки с елей осыпаются, еще и причмокивает зануда. — Светозар взлетел. — Слетаю, гляну, что там впереди, не могу на месте сидеть.
Светлячок улетел, а Храб потянулся, вздохнул полной грудью воздух, и:
— Хорошо. — Вырвался непроизвольный крик прокатившись эхом, и отталкиваясь от сосновых стволов, распугав ближайших птиц, рассыпался на мелкие возгласы.
— Не ори. Спать мешаешь. — Тут же раздался недовольный голос. Храб скосился на Фильку, но тот, как и прежде храпел. Значит говорил не он.
— Кто тут. — Парень натянул поводья и остановил коня. — Ну ка покажись.
— А я и не прячусь. — Раздался смешок. — Ты на меня смотришь, и не видишь. — Голос стал серьезен. — Вот смотрю на вас и думаю: «Странная компания, человек и два духа едут вместе. Невиданное дело доселе. Что их может связывать? Может что недоброе задумали, и почему тут едут?». Разгадаешь загадку?
— Не привык я с воздухом разговаривать. Объявись, тогда и поговорим. — Нахмурился Храб.
— Куда уж тебе, человеку с воздухом говорить, тот только с нами, с нежитью лесной, ветром разговаривает. Ты сколь не прислушивайся, все одно ничего окромя шелеста листвы не услышишь, глупый смертный. — Рассмеялся голос. — Хотя и мне непривычно, с таким как ты, лясы точить, если пошутить, голову заморочить, путь завертеть в непонятках, меж трех сосен, то это да, это ко мне, это мне по вкусу, а вот так, не таясь, с человеком разговаривать, то мне не по нутру. Но любопытство все душу изъело. Компания странная по моим владениям едет, а я ничего не знаю. Не бывало доколь такого.