Он поворошил угли корявой палкой, и зло бросил ее в костер, от чего тот недовольно плюнул в темнеющее небо искрами, и сожрав угощение, вспыхнул ярче, увеличив освещенный круг. Ратмир прислушался. Идут.
Он почувствовал их еще издалека. Знакомый запах Богумира, Орона, и еще девушки. Он догадывался, кто она, но не понимал, зачем тут, война не женское дело.
Гости быстро приближались, и Ратмир встал им на встречу.
— Здравия тебе. В круг вошел внук Перуна с вороном на плече, а вот его спутница осталась стоять в тени. — Давно тебя не видел. Ты вроде как даже постарел за это время, хотя для тебя бессмертного это выглядит странно.
— Здравствуй. — Поклонился Ратмир, и сжал протянутую для приветствия руку. — Стареть у меня не получается, сам знаешь, хотя я и хотел бы этого. Трудности видимо так отражаются на моем лице. Тревожно в лесу, смертью пахнет. Слишком много забот свалилось на плечи. — Он отступил в сторону, и махнул в приглашении рукой. — Проходи, присаживайся, поговорим, время еще есть, и спутницу свою приглашай к костру, нечего ей там в потемках сторожиться, не опасен я.
— Я не сторожусь. — Девушка нерешительно вошла в круг света. — Я, согласно обычаю предков приглашения хозяина, ожидаю.
— Похвально. — Улыбнулся оборотень. — Не многие в последнее время обычаи соблюдают. — Черные глаза пробежали по лицу и фигуре гостии. — Скромна, вежлива и красива, скажу даже: «Она божественно красива». — Хорошую ты себе жену выбрал Богумир, хоть и пришлось заплатить за это бессмертием.
— Я сам едва не упал, когда ее в новом облике увидел, Славуня, после ритуала исцеления, как бутон раскрылась, светом мне душу наполнила, цветком очарования расцвела. Я ее и до того любил, а теперь и назвать новое состояние не могу, даже такое понятие, как «обожание», для него мало, не вмещает то, что чувствую. Думал, что видел в своей долгой жизни уже всех красивых женщин, от крестьянок до богинь, ан нет, ошибся. Все они моей Славушке, и в подметки не годятся. — Рассмеялся довольный бог.
— Завидую тебе. Моя Беляна то же была красавицей. — Внезапно погрустнел оборотень. — Мне в свое время, не удалось умереть вместе с ней. Не теряют бессмертия нежити при союзе с людьми, не боги мы, не даровано такой благодати. Сколь не просил твою матушку, сколь не молил Рода, а все отказом оборачивалось. Не принимает меня кромка.
— Я знаю твою историю. — Нахмурился Богумир. — Скорблю с тобой, но увы, помочь не чем не могу.
— Хватит. Не время сейчас прошлое вспоминать. Проходите к огню, присаживайтесь. — Отвернулся оборотень.
— А че случилось-то с твоей Беляной? — Прозвучал наивный голос из сумерек.
— Подслушиваешь?! — Рявкнул в ту сторону Ратмир. — То топаешь как стадо коров, то крадешься тише паука. Любопытным уши рвут. Проходи к костру, кикиморово отродье, а не сопи в сторонке недовольно.
На свет вышел лихо.
— Вот чего обижаешь? — Надул он губы. — Интересно же мне, что там у вас с женкой приключилось. Слышал краем уха, да толком не расслышал.
— Вот и оторву я тебе, то ухо, что бы не лезло куда не надо. — Оборотень ожег гостя сверкнувшими глазами, сел к костру и отвернулся. — Еще один сплетник. — Пробурчал его недовольный голос.
— Расскажи, легче станет. — Слава подсела к Ратмиру ближе, и коснулась сгорбленной, дрогнувшей спины. — Тяжко в сердце горе — горькое одному носить, выплеснуть его надо, поделится. Смотришь, подрасплескается беда по близким людям, да по друзьям, и полегчает на душе, а то и выход от ищется...
— Может и так. — Глухо прошептал в костер оборотень. — Сколько лет уж прошло, а не уходит боль. Умер бы, да увы, не могу. — Ратмир вздохнул, подкинул в огонь палку, и внезапно сильно захотел поделится этой своей тоской с незнакомой, доброй девушкой. Он еще раз вздохнул и начал рассказ:
«Я в тот день на зайца охотился. Напетлял косой, от меня убегая столько, что с наскоку и не разобрать, но я знал, что он где-то рядом. Круга дал паршивец, и затаился где-то. Нашел его. Под кустом малиновым спрятался, уши прижал и дрожит. Ну думаю: «Вот и мой обед на сегодня», — но тут как заверещит какая-то девка неподалеку, словно диким визгом смертушку отпугнуть пытается.
Заяц вновь в бега кинулся, ну а я на крик поспешил. Убивают ведь там дуреху. В моем лесу вроде и татей давно нет, повывел, а все одно, судя по воплям, насмерть убивают. Помочь надо глупой бабе, да и глянуть заодно, кто там злобствует?
Выскочил я на прогалину, малинником поросшую, а там медведица в стойку встала, над девахой нависла. Медвежата у нее за спиной. Ясное дело, что мамка за деток волнуется, а девчонка перед ней, как та тростинка перед горой, маленькая, трепещется вся, да орет на весь лес.
Встал я меж ними. Прикрикнул на медведицу, приструнил, сказал, что не будет для медвежат от этого человека беды, и что б уходила в другой край малинника. Послушалась бурая, ушла. Я к девке той обернулся, да так и пропал на век. Глаза, что те озера, на меня смотрят, не мигая, губки такие, что целовать хочется, коса русая, с руку толщиной, на грудь высокую, в волнении колыхающуюся спадает, румянец на щеках волнением играет. Описать красу, слов не хватит.
Стоим, друг на дружку смотрим, и молчим, а я так вообще, дурак-дураком.
— Спасибо дяденька. — Говорит наконец она. Малинки вот пособирать пришла, да на медведя наткнулась. Думала конец мой пришел. Ежели бы не ты, то порвал бы топтыгин. — Она улыбнулась. — А как ты его прогнать-то смог? Ведь не бил ничем, а только рыкнул по-звериному, тот тебя и послушал. Не бывает так-то?
— У меня бывает. — Едва и смог ответить я. Горло пересохло, в груди сжало. Смотрю на нее, и с желанием обнять, да защитить борюсь. — Да и не медведь это, а медведица. Деток она защищала. Как звать то тебя, красавица?
— Беляной мамка назвала. Ой! Да ты и не дядька вовсе, а молодец, только седой весь. — Она еще сильнее покраснела. — Обозналась с испугу, прости, не держи обиды на недогляд мой...
— Ну а меня Ратмиром кличут, и не извиняйся. То в волосах душа моя старая отражается. — Улыбнулся я.— Давай-ка я тебе малинки пособирать подсоблю. Вдвоем оно и быстрее, и веселее, да и не так страшно рядом с медведицей, тебе красавица будет.
Вот так мы и познакомились. Беляна моя, с тех пор, каждый день в лес бегала. То за ягодками, то по грибочки. Но только то отговорка, ко мне она спешила. Каждый день мы встречались. Полюбили, как в единое чувство сплелись, ходим по лесу, за руки держимся, и глаза оторвать друг дружки не можем. Все бы хорошо, да только, верит мне моя Беляна, а я ей вру. Она думает, что к обычному парню на свиданье бегает, а оказывается к оборотню, а я и открыться боюсь. Не пара для девушки зверь лесной, узнает, бросит, а как мне дальше жить?
Год встречались, а по весне, она мне и говорит.
— На днях сватов засылают. Тятька замуж отдает, за сына богатого медника, в город. Но я не хочу идти за нелюбого, а от тебя предложения не дождаться, али не мила тебе?
Что тут делать? Открылся я? Сказал, что оборотень, и что потерять боюсь, и что держать права не имею. Пусть сама решает. Что выберет, тому и бывать. Там у нее нормальная семейная жизнь и покой будет, а тут темный лес да нежить в мужьях. Неволить не буду, права не имею.
Задумалась она, нахмурила бровки свои, да и говорит:
— С любым и под еловой лапкой хоромы, а с нелюбым и терем поруб. Завтра, чуть свет, приду к тебе и останусь женкой до скончания века, а сейчас с родителями, да с сестрами и братьями попрощаться хочу. Дороги они мне. В глаза им посмотрю, в памяти облик оставлю, но ничего не скажу, боюсь удержат, да не отпустят.
Пятьдесят шесть годов три месяца да один день прожили мы вместе душа в душу, не поссорились ни разу, троих сыновей да дочку народили, все, как и я оборотни. Сегодня с нами на сечу пойдут, в стороне не останутся. Постарела за это время моя Беляна, но все одно, краше нее никого для меня не было. Любил до смерти, всю жизнь обожал красу мою. Но закончилось все. Как-то на зорьке ушла дорогой предков к Калиновому мосту моя любовь, и унесла с собой душу. — Ратмир вздохнул. — Но так и не дошла женка моя до Нави, на кромке осталась, меня дожидается. Короток человеческий век, а я бессмертный. Ждет меня, а я прийти не могу. Сил уже нет, пусто в сердце без жены, но боги мне бессмертие дали, будь оно проклято«.