— Ну, что слышно? Как там Москва?
— Порядок. Бьют немца, — отвечал он.
На пожелтевших от времени страницах журнала боевых действий 88-й стрелковой дивизии есть такие строки:
«24 ноября 1941 года. Первый батальон 758 сп в течение 25 дней отбивал неоднократные атаки и попытки окружения противником. К 24 ноября положение батальона оставалось неустойчивым. С утра противник, поддержанный семью танками, повел наступление с фронта и тыла. Одновременно усиленная рота с тремя средними танками наступала с Лохи-Губы на КП 1/758 сп. После сильной артподготовки превосходящим силам противника при поддержке 10—11 танков удалось разделить 1-й батальон на три части и окружить его…»
24 ноября утром Федор Лузан принял по радио шифровку:
— Вам, товарищ капитан.
Вновь назначенный командир полка майор Радзикевич приказывал капитану прорвать кольцо и вывести батальон из окружения.
Командир батальона Макаренко, младший лейтенант Волков, лейтенант Резниченко, политрук Ивакин — четыре командира, склонившись над картой, совещались, как выполнить приказ. Карта рассказывала о местности. Но показать, где противника нет, она не могла. Макаренко свернул карту.
— Держи! — отдал ее Волкову. — Я пойду с разведчиками.
Под вечер они вернулись.
— За оврагом фашистов нет. Будем выходить! — сказал Макаренко, снимая автомат. — Вы, — он обратился к младшему лейтенанту Волкову, — остаетесь на КП. Отходить будете с третьей ротой. Она прикрывает батальон. Попросите полк дать огонька.
Пока комбат отдавал распоряжения, Лузан что-то писал на клочке бумажки.
— Вот, товарищ капитан, возьмите, — он подал листок комбату.
— Что это? — Макаренко поднес листок ближе к желтому огоньку плошки. — «В партийную организацию 758-го стрелкового полка. От члена ВЛКСМ ефрейтора Федора Афанасьевича Лузана. Заявление. Прошу принять меня в ряды ВКП(б)…» — читал капитан.
— Одобряю. Молодец! — Комбат крепко пожал руку Федору, аккуратно сложил листок. — Первый дам тебе рекомендацию.
— Спасибо, товарищ капитан. Я не подведу…
Ночью две роты двинулись в путь. На КП батальона остались начальник штаба и Лузан. В траншеях — шестьдесят пять бойцов третьей роты.
Время шло томительно медленно. Федор отстукивал телеграфным ключом радиограммы. В эфир летели длинные колонки цифр. Пусть немцы думают, что батальон на месте.
Но гитлеровцы заметили отход батальона и, готовясь к наступлению, обрушили на высоту тонны смертоносного металла. От разрывов снарядов землянка вздрагивала. Тонкими струйками сыпался песок.
Младший лейтенант выскочил в траншею. Где-то недалеко ухнул тяжелый снаряд. Землянку зашатало. Погас огонек коптилки. Лузан услышал слабый голос Волкова:
— Радист… Радист…
Федор сбросил наушники, выбежал из землянки. У входа на дне траншеи лежал младший лейтенант. Лузан склонился над ним. На маскхалате начальника штаба расплылось темное пятно. Волков открыл глаза:
— Радист… Проси огня… Огня… — Голос его затих, словно растаял.
Лузан накрыл тело плащ-палаткой и вернулся в землянку.
— «Ель»… «Ель», дайте огонь!.. Дайте огонь!
А враг уже поднимался на высоту. По дороге глухо урчали танки.
— Дайте огонь… Дайте огонь… — продолжал передавать радист. — Бейте по высоте… Огонь на меня…
Возле землянки послышалась незнакомая речь. Лузан насторожился. Он разобрал слово «русс». Мелькнула мысль: «Обо мне говорят. Ну нет, я дешево не дамся! Эх, жаль, патронов нет…»
— Землянка окружена, — передал он…
По ступенькам застучали сапоги.
Федор положил на колени гранату. И послал в штаб последнюю радиограмму: «Уничтожаю рацию и себя… Прощайте!»
В это время дверь распахнулась. Всунулись дула автоматов.
— Русс! Рука вверх!
Взрыв потряс воздух. Дымом заволокло землянку…
Под утро лейтенант Резниченко и два пулеметчика, выходившие из окружения, остановились около разбитых землянок, где был КП батальона.
Лейтенант спрыгнул в траншею. Быстро сбежал по ступенькам вниз, зажег спичку. Бледный огонек осветил землянку. У входа лежали два трупа гитлеровцев. В углу на исковерканной радиостанции — красноармеец. Глаза широко раскрыты. На лбу запеклись струйки крови…
Лейтенант снял шапку. Стиснул зубы. Сами сжались кулаки.
— Прощай, товарищ! — тихо сказал он.
Шли дни, месяцы войны. 88-я стрелковая дивизия продолжала бои, стойко защищая самые северные рубежи советской земли.