Уже много месяцев стояла, здесь противотанковая пушка Тимофея Морозова. Осенью 1941 года врагам не удалось занять Ораниенбаум и прорваться оттуда к балтийскому взморью. Фашистские части вышли к заливу восточнее — у Лигова, Стрельны, Петергофа. А за Лиговом уже держали оборону войска Ленинградского фронта. Расположение войск врага, когда изучал его Морозов по карте, напоминало огромную змею, ползшую к Финскому заливу.
Морозов подошел к своей любимице-пушке. Это была хорошая пушка, пришедшая на фронт издалека, с большого уральского завода. С Морозовым она поработала на славу — в одних только синявинских боях прошлого года шестнадцать дней подряд вела огонь по врагу. Погладив ствол пушки, Морозов прошел к коням. Серый жеребец Сом весело заржал. Мотнула головой белая кобыла Майна. Кони были здоровые, крепкие, не раз тащили они пушку по бездорожью, по грязи, по снегу. За время службы на батарее они привыкли ко всем людям расчета, а уж под огнем вели себя и вовсе хорошо, — это были боевые, обстрелянные кони. Все солдаты любили коней и баловали их, частенько давали Сому и Майне полакомиться сахаром, а сами пили несладкий чай.
В эту ночь почему-то никому не хотелось спать. Возвращению командира обрадовались, освободили для него лучшее место возле печки. Завязалась неторопливая солдатская беседа. Было о чем поговорить, было что вспомнить. Много пережили вместе, много еще предстояло испытать…
Командиру шел двадцать второй год. Он был выше и сильнее всех солдат расчета. Иногда, чтобы согреться на морозе, в свободное время затевали борьбу, и Морозов всех перебарывал. А ведь шесть человек находилось в подчинении у Морозова, и все они славились своей силой… Физически слабому человеку трудно было бы в этом расчете, — нелегко тащить пушку по глубокому рыхлому снегу.
Морозов прислушался к разговору солдат. Наводчик Дунаев читал вслух статью из газеты. Обычно веселое лицо Дунаева, освещенное слабым огоньком коптилки, казалось теперь суровым и строгим. Дунаева слушали внимательно. Морозов оглядел солдат. Вот сидит в углу замковый казах Саймагамбетов. Скуластое его лицо неподвижно. Заряжающий Стариков слушает с закрытыми глазами. Первый ящичный украинец Клашко — маленький, сутулый, уже немолодой — покачивает головой. Второй ящичный, Бураков, и ездовой Полекушин лежат в углу.
— Тут все описано, — тихо и строго сказал Дунаев. — В этой статье точно сказано о том, как семью мою погубили немцы, как убили товарищей, с которыми я бежал из родного Демянска, когда пришли фашисты. В первый раз меня тогда ранили…
— У нас на Украине фашисты тоже кровь льют, — отозвался Клашко.
— Да что тут говорить: ведь и у нашего командира они убили старика отца.
— Скоро ли в бой пойдем? — спросил Дунаев.
— Мне об этом не сообщают, как и тебе, — ответил Морозов. — Будет приказ — от товарищей не отстанем.
Кто-то отогнул край плащ-палатки и, заглянув в землянку, тихо сказал:
— Командир батареи вызывает Морозова.
Солдаты переглянулись: неспроста вызывают их начальника в такое позднее время. Одернув полушубок, Морозов вышел из землянки.
Разговор как-то сам собой оборвался. Прошло всего несколько минут, и в землянку вернулся Морозов.
— Что нового скажете, товарищ сержант? — спросил нетерпеливо ездовой Полекушин.
— Собираться надо, — ответил Морозов. — Командир батареи приказал оборудовать огневую позицию на переднем крае. Место точно указано. Идем на прямую наводку.
Все заторопились и через несколько минут уже подошли к поляне на переднем крае. Здесь они работали всю ночь, не разгибая спины. Когда враг освещал передний край ракетами, ложились на снег, маскировались. Лопаты звеня вгрызались в землю. К утру удалось сделать все — и площадку расчистили для пушки, и укрытие сделали для расчета. Днем немного отдохнули, а в ночь на 13 января со старого места потащили пушку на новую огневую позицию. Трудным был этот путь! Вели к переднему краю только узкие пешеходные тропы, да и те шли по болоту. А дальше еще труднее стало, — начиналась за болотом высотка. Снег глубокий был в эту зиму, и никак не могли сдвинуть пушку с места Сом и Майна. Пришлось взяться за лопаты, расчищать снег, чтобы хоть до подножья высотки подтащить пушку на конной тяге.