Специалисты называли в числе наиболее вероятных победителей четырехлетних жеребцов Бляу-Принца под опытным жокеем Страйтом, Новалиса, на седле которого был Климша, и Прунку с лучшим немецким жокеем Алафи, а советские молодые лошади всерьез не принимались.
И вот старт. Дождь — холодный, крупный — лупил, как сто хлыстов. Зябнут лошади и оттого стараются вырываться, делаются более впечатлительными, раздраженными и непослушными; зябнут и жокеи, поводья выскальзывают из их окоченевших рук, и потому то одна, то другая лошадь проявляет своеволие, норовя развернуться и убежать в теплую конюшню.
Началась скачка после долгих проволочек, лошади размесили и без того раскисшую дорожку, отчего особенно пострадал Графолог: увязнув одной ногой в грязи, он припоздало снялся со старта и оказался замыкающим.
Анилин и Бляу-Принц с первых метров начали спор за лидерство и шли ухо в ухо. Полкилометра от старта надо скакать в гору по тяжелой мокрой дорожке, но у Бляу-Принца сил поддерживать заданный Анилином темп хватило только на двести метров, а затем он сдался и стушевался в общей группе. Однако его соконюшенник Прунк решил поддержать престиж немецких скакунов и отчаянно бросился вперед. Он шел пространным, ровным и замечательно свободным махом, многим показалось на трибунах, что так он и закончит скачку, но вскоре кончился, даже и не приблизившись к развевавшемуся на ветру черному хвосту Анилина.
Трибуны встретили его сдержанными, вежливыми хлопками, слышались охи и ахи, раздосадованные выкрики, только один какой-то болельщик завопил в истошной радости: видно, поставил в тотализаторе на всякий случай на эту «темную лошадку» и вот теперь схватил шальное счастье.
А Графолог времени даром не терял — наверстывал упущенное и, пока немецкие лошади расходовали силы в борьбе с Анилином, спокойно и уверенно выправлял положение. Конечно, до Анилина палкой не докинуть, но за второе место можно похлопотать. Хоть на шею всего, но опередил Новалиса и был, таким образом, со вторым призом.
На следующий день одна западногерманская газета написала: «Анилин блестяще выиграл тридцатипятитысячный приз, и его победа настолько легка, что он просто прогулялся по скаковому полю».
Очень правильно написано—«прогулялся»: Анилин выигрывал почти всегда настолько легко, что позволял себе во время скачки баловаться, например, крутить хвостом или шлепать губой... Не от дурных манер это, а от избытка сил и энергии. Он мог позволить себе всяческие вольности: выиграть скачку «с места до места», принять старт последним и переложиться, когда хочешь, на первое место, а то, поиграв на нервах болельщиков, взять и выиграть «концом», у самого финиша. Ну, разумеется, не сам по себе—по воле Насибова: конный спорт—единственный, где слава делится поровну на двоих, на всадника и лошадь. А в том, что лошадь эта оказалась способной добыть вторую половину славы, заслуга многих специалистов, не одного лишь жокея. И Насибов, когда после их очередной победы на зарубежном ипподроме поднимался в небо алый стяг Родины и исполнялся Гимн Советского Союза, с признательностью вспоминал и начкона Валерия Пантелеевича, и заводских зоотехников, и беспредельно любящих свое дело конюхов—благодаря их совместным усилиям удалось ему заполучить наконец заветного высококлассного скакуна.
Немецкие и французские коннозаводчики сразу безошибочно поняли, какого класса лошадь они видят, и предложили продать Анилина. Сумму давали огромную — двести тысяч рублей. Руководители нашего главка по коневодству заколебались: лестно и почетно, еще ни разу не продавали мы по такой цене своих лошадей. Ответили: "Подумаем".
Ни Насибов, ни тем более Анилин об этом торге ничего не подозревали. Они слетали специальным самолетом за океан, в другое полушарие, очень хорошо выступили и там, настолько хорошо, что об этом стоит поговорить отдельно (как-нибудь потом, при случае), а затем вернулись домой, чуть притомленные и смущенные легким и сладким бременем славы.
Они уезжали из дому весной, когда с яблонь и вишен сыпались бело-розовые лепестки, а вернулись, когда с неба летели белые мухи. Снег таял, едва коснувшись еще покрытой зеленью земли, и от него еще резче и душистее становились привычные степные запахи, медово пронизываюшие беспечальной радостью все окрест, куда бы ни понесли сильные, резвые ноги. Снова и снова переживали они оба восторг от свидания с родиной, от узнавания ее — и в холодной, быстрой, желто-взмученной Кубани, текущей среди изумрудных озимых пшениц и ковыльных с голубыми миражами степей, и в неповторимых, единственных в мире лесах, поднимающихся терраса за террасой по-над берегом реки, — а о всем том, к чему сердце прикипело с детства и о чем бессознательно, но тягостно тоскуешь, в каких бы благословенных краях ни оказался.
Теперь Айвори Тауэр завистливо притих, когда увидел, как Анилин прошествовал на пастбище, специально сохраненное для него, не стравленное другим лошадям. Про Айвори Тауэра говорили, как говорят всегда в таких случаях: «Лошадь кончилась». Он хорошо скакал на короткие, до одной мили, дистанции; посредственно, и то под хлыстом, на два километра; а на длинной дорожке был побит и перестал выступать с пожизненным клеймом «фляйер», что в буквальном переводе с английского значит «летающий», а применительно к лошади на всех языках — есть резвость, но нет силы. Но, конечно, его прошлые заслуги не были забыты, он был еще знаменит и занимал на заводе денник №1—самый почетный в конюшне взрослых жеребцов. Анилин, проходя мимо него, не задавался, но иногда могло бы показаться, что он кивает ему головой с обидной снисходительностью.
В три года лошадь еще продолжает расти—у Анилина впереди была самая сочная жизненная пора. Николай работал по специальному графику, готовился к трудным стартам и счастливым финишам и не ждал беды. А она нагрянула.
Когда кто-то сказал, что Анилина решено продать в Западную Европу, Николай просто отмахнулся, полагая что это неостроумная шутка, не больше. Но вот однажды в феврале заходит на конюшню директор и говорит:
— Приготовьте Анилина к выводке, негоциантиз ФРГбудет смотреть, сегодня приезжает, вот телеграмма.
Про то, что случилось после, злые языки говорят: «Насибов подстроил»,— но на самом деле это получилось нечаянно...
Обычно Николай всегда сам вел все работы по тренингу, а в тот день ему надо было срочно ехать на занятия офицеров запаса, и он наказал тренеру Демчинскому:
— Вы без меня лучше с ним не работайте. На горке вороны садятся, клюют навоз, а Анилин близорукий, не видит их, пока они не взлетят. К тому же нынче заметь снежная, испугается — разбиться может.
Демчинский усмехнулся:
— Мы потихонечку, полегонечку.
— Анилин не любит, когда гололед.
— Он тебе говорил, что ли?
— Да, несколько раз говорил. Мы ведь с ним не только славу, но и все невзгоды делим пополам.
— Ладно,—снова усмехнулся тренер, а сам посадил на Анилина неопытного ездока и велел делать галопы.
Все получилось, как Насибов говорил: вороны взлетели, Анилин рванулся в сторону, заскользил на ледяном насте, грохнулся грудью, разбил себе ноги—еле домой его довели.
Приехал заинтересованный негоциант, первым делом—в денник. Внимательно, даже строго глядит: известно всем давно, что нет ничего легче, чем ошибиться в покупке лошади. Тут надо полагаться исключительно на самого себя, не доверяя не только тому, что скажет покупатель, но и тому, что говорят посторонние. Иноземный покупатель, сразу видно, спец—он не разбрасывался глазами по всей лошади, неторопливо и по порядку рассматривал Анилина, начиная с ушей и кончая задними копытами. Стал сначала сбоку и так, чтобы темно-гнедой Анилин оказался против залитого светом дверного проема,—осмотрел общий экстерьер. Затем вперед прошел—оценил положение головы, шеи, передних конечностей, ширину и глубину грудной клетки. На другую борону не торопясь переместился и с новой точки осмотрел голову и шею, холку, спину, почки, крестец, передние и задние конечности. После этого стал сзади, прикинул ширину и форму крестца, положение бедер, постановку задних ног. Наконец перешел к более детальному осмотру — глаз, ушей, рта, ганашей, но вдруг прервал свое дотошное исследование, откровенно улыбнулся и языком защелкал: рассмотрел он уж очень хорошо, что кожа у лошади нежная, уши просвечивают насквозь, голова легкая, губы тонкие, конечности сухие, суставы очерчены, «отбиты» резко, сухожилия хорошо видны под кожей—словом, рассмотрел в Анилине лошадь плотной и нежной одновременно конституции, редкостную лошадь.