— За что казнишь продажей, — взмолился Иван, — где возьму?
— Тогда год на боярина работай, — безжалостно ответил вирник.
Иван растерялся, вышел из церкви. Во дворе монахи продолжали свои страшные рассказы. Вдруг один из них поднялся с камня, на котором сидел, странно икнул, закашлялся, и хлынула у него горлом кровь, а лицом стал темен. Упал и извивался в судорогах. Слушатели разбежались, опустел церковный двор.
Дома Иван рассказал обо всем матери.
— Помолиться надо было сразу, может, бог и отвратил бы беду, — в отчаянии промолвила она. — Что ж там, пение не началось? Почему сбежал?
— Забыла, что после татьбы в церкви сорок дней петь нельзя? Да и где слыхала, чтобы бог сразу и помог?
Иван задумался. Две гривны он и за год не сбережет. В углу перед ним лежала куча лычениц, которые он продавал на рынке. И хоть были они изящные, с цветной полоской по бокам и с узором на носке, — в таких не стыдно девушкам ходить на пляс, — их все равно не брали — плесть лапти нынче умели все. Не привлекал покупателей красивый пестрый лапоток, привязанный Иваном на высоком шесте на торгу.
Где взять две гривны?
Вспомнила Онисья, что служба в соборе идет нынче в присутствии самого владыки, и повела Ивана туда.
— Пойдем, пойдем, владыка заступится, — твердила она всю дорогу, торопя Ивана. — Владыка добрый, владыка справедливый, владыка разумный, — бормотала она, не то обращаясь к сыну, не то моля епископа.
К началу службы они опоздали. Иван остановился возле входа, прислонился плечом к опорной колонне. Его внимание быстро рассеялось. Служба шла где-то далеко, помимо него. Чтение протопопа, выкрики дьякона, пение хора, нестройные и торопливые, как топот бегущих вперегонки, голоса молящихся — все это, будто дождь, морось, град, падало на Ивана сверху, холодное и неприятное. Его глаза скользили по иконостасу от одного образа к другому. Вот огромное, во всю стену, изображение худой женщины с сиянием вокруг головы. Перед ним согнула спину другая женщина, убогая, наказанная жизнью, — его мать. Иван поднял глаза кверху, и ему примерещилось там, под тонущим в полумраке куполом, куда стекались в мутное облако все струйки дыма от многочисленных свечей и благовонных воскурений, расплывающееся лицо человека, княжеского вирника, тычущего в него пальцем: «Плати две гривны!». Иван вздрогнул, и у него вырвалось:
— Господи, помоги!.. Господи, накажи их, проклятых!
Он не знал, кого должен бог наказать, как. Не знал, кто виноват в многочисленных несправедливостях, которыми только и одаривала его жизнь. Вирника он теперь ненавидел. Но разве только от него зло на свете? Разве нет подлых людей среди ремесленников, смердов, монахов, бояр?
Рядом стоял мужчина, он толкнул Ивана в плечо:
— Чего в храме скверну молвишь?!
Иван очнулся, перекрестился. Недаром мать настойчиво твердила, что грехи бывают и невольные. Вот и он погрешил.
На амвон взошел владыка. Он заговорил выспренним, высоким слогом, и не все было Ивану понятно. Владыка напоминал о греховности людей:
— Заповедей господних чадь не блюдет, службы божией бежит, от святых отвращается. Женятся без венчания, поимают жены своя с плясанием, и гудением, и плесканием. Невест по языческому обряду водят к воде. В субботние вечера сбираются вкупе мужи и жоны и играют, и пляшут бесстудно, и скверну деют в нощь святого Воскресения. Яко Дионисов праздник празднуют нечестивые эллины, так вкупе мужи и жоны, яко кони, выскают, ржут и скверну деют. — Повысив голос до визга, владыка выкрикнул: — Проклинати тако повелеваем!
Иван давно уже слушал внимательно. То, о чем говорил владыка, было забавно. Но когда загремело и протяжным эхом отозвалось под куполом его «проклинати», а в разных концах храма послышались рыдания женщин, Иван вздрогнул, улыбка сбежала с его лица. Нет, не ради забавы говорил владыка. Тот продолжал:
— На торжищах ходит чадь в балаганы, где зрят бесовские обычаи треклятых эллин, где деются позоры и игрища со свистанием, и с кличем, и с воплем, где бьются дрекольем... Купцы тщатся вылгать себе куны, а прибытки торговые таят, десятину в церковь не несут. Так и бояре таят и урожай, и приплод скотины, и сбор меда... Крещеных челядинов продают поганым, с иноверцами пируют, у своих воруют...
Иван уже понял: владыкино «проклинаю» относится не к нему, а к боярам, лихварям, бесчестным купцам. Все, что они творят, — вот оно названо владыкой, — все это нечестиво, все это обман...
Служба кончилась. Владыка не уходил. Кто алчет совета, кому нужно доброе пожелание, кто преступил святые заповеди и ищет покаяния — тех он выслушает. Люди целовали края его одежды, дотягивались до нее пальцами и целовали следы на них. Недужные и калеки поднимали к нему руки. Он всех благословлял, осенял своим крестом, напутствовал добрым словом.